Я: “Всегда, когда ты делал wiwi, она подглядывала; может, ей было любопытно видеть, как ты делаешь wiwi?”
Он: “Может быть, ей было любопытно видеть, как выглядит мой Wiwimacher?”
Я: “Но и тебе это было любопытно, только по отношению к Берте?”
Он: “К Берте и к Ольге”.
Я: “К кому еще?”
Он: “Больше ни к кому”.
Я: “Ведь это неправда. Ведь и по отношению к маме?”
Он: “Ну, к маме, конечно”.
Я: “Но теперь тебе больше уже не любопытно. Ведь ты знаешь, как выглядит Wiwimacher Анны?”
Он: “Но он ведь будет расти, не правда ли?[46]”
Я: “Да, конечно… Но когда он вырастет, он все-таки не будет походить на твой”.
Он: “Это я знаю. Он будет такой, как теперь, только больше”.
Я: “В Гмундене тебе было любопытно видеть, как мама раздевается?”
Он: “Да, и у Анны, когда ее купали, я видел маленький Wiwimacher”.
Я: “И у мамы?”
Он: “Нет!”
Я: “Тебе было противно видеть мамины панталоны?”
Он: “Только черные, когда она их купила, и я их увидел и плюнул. А когда она их надевала и снимала, я тогда не плевал. Я плевал тогда потому, что черные панталоны черны, как Lumpf, а желтые – как wiwi, и, когда я смотрю на них, мне кажется, что нужно делать wiwi. Когда мама носит панталоны, я их не вижу, потому что сверху она носит платье”.
Я: “А когда она раздевается?”
Он: “Тогда я не плюю. Но когда панталоны новые, они выглядят как Lumpf. А когда они старые, краска сходит с них, и они становятся грязными. Когда их покупают, они новые, а когда их не покупают, они старые”.
Я: “Значит, старые панталоны не вызывают в тебе отвращение?”
Он: “Когда они старые, они ведь немного чернее, чем Lumpf, не правда ли? Немножечко чернее”[47].
Я: “Ты часто бывал с мамой в клозете?”
Он: “Очень часто”.
Я: “Тебе там было противно?”
Он: “Да… Нет!”
Я: “Ты охотно присутствуешь при том, когда мама делает wiwi или Lumpf?”
Он: “Очень охотно”.
Я: “Почему так охотно?”
Он: “Я этого не знаю”.
Я: “Потому что ты думаешь, что увидишь Wiwimacher?”
Он: “Да, наверное”.
Я: “Почему ты в Лайнце никогда не хочешь идти в клозет?” (В Лайнце он всегда просит, чтобы я его не водил в клозет. Он один раз испугался шума воды, спущенной для промывания клозета.)
Он: “Потому что там, когда тянут ручку вниз, получается большой шум”.
Я: “Этого ты боишься?”
Он: “Да!”
Я: “А здесь, в нашем клозете?”
Он: “Здесь – нет. В Лайнце я пугаюсь, когда ты спускаешь воду. И когда я нахожусь в клозете и вода стекает вниз, я тоже пугаюсь”.
Чтобы показать мне, что в нашей квартире он не боится, он заставляет меня пойти в клозет и спустить воду. Затем он мне объясняет: “Сначала делается большой шум, а потом поменьше. Когда большой шум, я лучше остаюсь внутри клозета, а когда слабый шум, я предпочитаю выйти из клозета”.
Я: “Потому что ты боишься?”
Он: “Потому что мне всегда ужасно хочется видеть большой шум (он поправляет себя), слышать, и я предпочитаю оставаться внутри, чтобы хорошо слышать его”.
Я: “Что же напоминает тебе большой шум?”
Он: “Что мне в клозете нужно делать Lumpf” (то же самое, что при виде черных панталон).
Я: “Почему?”
Он: “Не знаю. Нет, я знаю, что большой шум напоминает мне шум, который слышен, когда делаешь Lumpf. Большой шум напоминает Lumpf, маленький – wiwi” (ср. черные и желтые панталоны).
Я: “Слушай, а не был ли омнибус такого же цвета, как Lumpf?” (По его словам – черного цвета.)
Он (пораженный): “Да!”».
Я должен здесь вставить несколько слов. Отец расспрашивает слишком много и исследует по готовому плану, вместо того чтобы дать мальчику высказаться. Вследствие этого анализ становится неясным и сомнительным. Ганс идет по своему пути, и, когда его хотят свести с него, он умолкает. Очевидно, его интерес, неизвестно почему, направлен теперь на Lumpf и на wiwi. История с шумом выяснена так же мало, как и история с черными и желтыми панталонами. Я готов думать, что его тонкий слух отметил разницу в шуме, который производят при мочеиспускании мужчины и женщины. Анализ искусственно сжал материал и свел его к разнице между мочеиспусканием и дефекацией. Читателю, который сам еще не производил психоанализа, я могу посоветовать не стремиться понимать все сразу. Необходимо ко всему отнестись с беспристрастным вниманием и ждать дальнейшего.
«11 апреля. Сегодня утром Ганс опять приходит в спальню, и, как всегда в последние дни, его сейчас же выводят вон.
После он рассказывает: “Слушай, я кое о чем подумал. Я сижу в ванне[48], тут приходит слесарь и отвинчивает ее[49]. Затем берет большой бурав и ударяет меня в живот”».
Отец переводит для себя эту фантазию: «Я – в кровати у мамы. Приходит папа и выгоняет меня. Своим большим пенисом он отталкивает меня от мамы».
Оставим пока наше заключение невысказанным.
«Далее он рассказывает еще нечто другое, что он себе придумал: “Мы едем в поезде, идущем в Гмунден. На станции мы начинаем надевать верхнее платье, но не успеваем этого сделать, и поезд уходит вместе с нами”.
Позже я спрашиваю: “Видел ли ты, как лошадь делает Lumpf?”
Ганс: “Да, очень часто”.
Я: “Что же, она при этом производит сильный шум?”
Ганс: “Да!”
Я: “Что же напоминает тебе этот шум?”
