Однажды он стучит своей палочкой о мостовую и спрашивает: “Слушай, тут лежит человек… который похоронен… или это бывает только на кладбище?” Таким образом, его занимает теперь не только загадка жизни, но и смерти.
По возвращении я вижу в передней ящик, и Ганс говорит[51]: “Анна ехала с нами в Гмунден в таком ящике. Каждый раз, когда мы ехали в Гмунден, она ехала с нами в ящике. Ты мне уже опять не веришь? Это, папа, уже на самом деле. Поверь мне, мы достали большой ящик, полный детей, и они сидели там, в ванне. (В этот ящик упаковывалась ванна.) Я их посадил туда, верно. Я хорошо припоминаю это”[52].
Я: “Что ты можешь припомнить?”
Ганс: “Что Анна ездила в ящике, потому что я этого не забыл. Честное слово!”
Я: “Но ведь в прошлом году Анна ехала с нами в купе”.
Ганс: “Но раньше она всегда ездила с нами в ящике”.
Я: “Не маме ли принадлежал ящик?”
Ганс: “Да, он был у мамы”.
Я: “Где же?”
Ганс: “Дома на полу”.
Я: “Может быть, она его носила с собой?”[53]
Ганс: “Нет! Когда мы теперь поедем в Гмунден, Анна опять поедет в ящике”.
Я: “Как же она вылезла из ящика?”
Ганс: “Ее вытащили”.
Я: “Мама?”
Ганс: “Я и мама. Потом мы сел и в экипаж. Анна ехала верхом на лошади, а кучер погонял. Кучер сидел на козлах. Ты был с нами. Даже мама это знает. Мама этого не знает, потому что она опять это забыла, но не нужно ей ничего говорить”.
Я заставляю его все повторить.
Ганс: “Потом Анна вылезла”.
Я: “Она ведь еще и ходить не могла!”
Ганс: “Мы ее тогда снесли на руках”.
Я: “Как же она могла сидеть на лошади, ведь в прошлом году она еще совсем не умела сидеть”.
Ганс: “О, да, она уже сидела и кричала: ‘Но! Но!’ И щелкала кнутом, который раньше был у меня. Стремян у лошади не было, а Анна ехала верхом; папа, а может быть, это не шутка”».
Что должна означать эта настойчиво повторяемая и удерживаемая бессмыслица? О, это ничуть не бессмыслица; это пародия – месть Ганса отцу. Она должна означать приблизительно следующее: если ты в состоянии думать, что я могу поверить в аиста, который в октябре будто бы принес Анну, тогда как я уже летом, когда мы ехали в Гмунден, заметил у матери большой живот, то я могу требовать, чтобы и ты верил моим вымыслам. Что другое может означать его утверждение, что Анна уже в прошлое лето ездила в ящике в Гмунден, как не его осведомленность о беременности матери? То, что он и для следующего года предполагает эту поездку в ящике, соответствует обычному появлению из прошлого бессознательных мыслей. Или у него есть особые основания для страха, что к ближайшей летней поездке мать опять будет беременна. Тут уже мы узнали, что именно испортило ему поездку в Гмунден – это видно из его второй фантазии.
«Позже я спрашиваю его, как, собственно говоря, Анна после рождения пришла к маме, в постель».
Тут он уже имеет возможность развернуться и подразнить отца.
«Ганс: “Пришла Анна. Госпожа Краус (акушерка) уложила ее в кровать. Ведь она еще не умела ходить. А аист нес ее в своем клюве. Ведь ходить она еще не могла (не останавливаясь, продолжает). Аист подошел к дверям и постучал; здесь все спали, а у него был подходящий ключ; он отпер двери и уложил Анну в твою[54] кровать, а мама спала; нет, аист уложил Анну в мамину кровать. Уже была ночь, и аист совершенно спокойно уложил ее в кровать и совсем без шума, а потом взял себе шляпу и ушел обратно. Нет, шляпы у него не было”.
Я: “Кто взял себе шляпу? Может быть, доктор?”
Ганс: “А потом аист ушел к себе домой и потом позвонил, и все в доме уже больше не спали. Но ты этого не рассказывай ни маме, ни Тине (кухарка). Это тайна!”
Я: “Ты любишь Анну?”
Ганс: “Да, очень”.
Я: “Было бы тебе приятнее, если бы Анны не было, или ты рад, что она есть?”
Ганс: “Мне было бы приятнее, если бы она не появилась на свет”.
Я: “Почему?”
Ганс: “По крайней мере, она не кричала бы так, а я не могу переносить крика”.
Я: “Ведь ты и сам кричишь?”
Ганс: “А ведь Анна тоже кричит”.
Я: “Почему ты этого не переносишь?”
Ганс: “Потому что она так сильно кричит”.
Я: “Но ведь она совсем не кричит”.
Ганс: “Когда ее шлепают по голому роро, она кричит”.
Я: “Ты уже ее когда-нибудь шлепал?”
Ганс: “Когда мама шлепает ее, она кричит”.
Я: “Ты этого не любишь?”
Ганс: “Нет… Почему? Потому что она своим криком производит такой шум”.
Я: “Если тебе было бы приятнее, чтобы ее не было на свете, значит, ты ее не любишь?”
Ганс: “Гм, гм…” (утвердительно).
Я: “Поэтому ты думаешь, что мама отнимет руки во время купания и Анна упадет в воду…”
Ганс (дополняет): “…и умрет”.
Я: “И ты остался бы тогда один с мамой. А хороший мальчик этого все-таки не желает”.
Ганс: “Но думать ему можно”.
Я: “А ведь это нехорошо”.
Ганс: “Когда об этом он думает, это все-таки хорошо, потому что тогда можно написать об этом профессору”[55].
Позже я говорю ему: “Знаешь, когда Анна станет больше и научится говорить, ты будешь ее уже больше любить”.
Ганс: “О, нет. Ведь я ее люблю. Когда она осенью уже будет большая, я пойду с ней один в парк и буду все ей объяснять”.
