Не всегда то, что пишут в газетах, — правда. Иногда журналист допускает ошибку, и потом приходится разбираться в возникшей путанице. Взять хотя бы историю про куниц — все было абсолютно не так. Во-первых, она произошла не на Камелиевой улице, а на Карской, во-вторых, Вертихвоста звали не Томаш, а Тадеуш, и ездил он совсем на другой машине, да и жил совсем на другой улице, а сюда заехал случайно (и совершенно некстати). Пешеход — вовсе не Антоний, а Элиза, и она — чего не следует из статьи — обожала животных. Одним словом, журналист знатно напортачил, и бедный читатель не знает, что же на самом деле случилось.
Зато я знаю. Хотите послушать, как все было?
Так вот…
Прот Евстахий сидел в аккуратно выстланной сухими листьями ямке под раскидистым лопухом, наслаждаясь августовским солнцем и размышляя о новой вылазке. «На этот раз нужно что-то совершенно необычное, — думал он, — феноменальное, дьявольски хитрое и в то же время благородное. После чего мы войдем в историю! Вылазка века или даже двух веков, совершив которую мы станем национальными героями, и правнуки наших правнуков будут слагать о нас песни!» В воображении он уже наслаждался плодами успеха, приятное тепло разливалось по мохнатому брюшку, и он блаженно вздохнул. Такое состояние неги обычно предшествовало послеполуденному сну, который продолжался до самых сумерек. Когда садилось солнце, Прот Евстахий, Томас Монтана, Эвзебий по прозвищу Эби, пани Патриция и Зазнайка отправлялись на поиски еды. Чаще всего они охотились на площади Жеромского, из-за постоянно лопавшихся труб превратившейся в невысыхающее болото, где даже в самые жаркие дни можно найти много вкусного. От одной мысли об этом у Прота Евстахия потекли слюнки. Ах, эти жирные дождевые червяки, которых пани Патриция готовит по-тайски, добавляя рыбный соус и лемонграсс — приправы, которые она раздобыла на одной из кухонь Карской улицы (в отсутствие хозяйки, разумеется). Ах, эти виноградные улитки, мастерски приготовленные Томасом Монтаной, который владел секретами французской кухни и с кастрюлями и сковородками управлялся так же виртуозно, как с лассо и револьвером. Или лягушки, из которых получался венгерский гуляш (если только пани Патриции удавалось раздобыть настоящий смалец и копченую паприку), или классические лягушачьи лапки в темном пиве. После такого сытного ужина на десерт они обычно ели сливовое варенье, потому что именно слив видимо-невидимо росло в лесу Линде, где поселилась доблестная пятерка.
Прот Евстахий уже спал без задних лап под листом лопуха, и ему снился десерт «груша Прекрасная Елена», когда какой-то звук нарушил его безмятежный отдых. Это был пронзительный свист Томаса Монтаны, который стоял над товарищем и изо всех сил свистел ему прямо в ухо. Прот приоткрыл один глаз и недовольно посмотрел на приятеля.
— Кто рано встает, тому бог подает! — проорал Томас Монтана во все горло, а когда Прот Евстахий разлепил наконец второй глаз, вытащил из-за пазухи скрученную из вишневого листа сигару и закурил.
— Пора тебе наконец бросить эту гадость. — Прот Евстахий с отвращением потянул свои усы.
— Я куница, my friend, а не какой-то там… подземный вид — сигары мне не вредят. В этом — наше превосходство над людским родом: нам не нужно слушаться врачей, юристов, философов, политиков или воспитательниц. Мы свободны!
— Твоя свобода заканчивается там, где начинается моя, — Прот Евстахий поднялся с лежбища, — а я не хочу, чтобы ты дымил мне в нос!
— Of course, of course, my friend. — Томас Монтана отступил на шаг и прищурил один глаз. — Эй, сдается мне, мы снова готовим вылазку… Я чую боевой дух! Этот блеск в глазах, эти лихо встопорщенные усы. Мы знакомы не первый день, my friend. Ну, что на сей раз? Экспедиция по водосточной трубе на чердак старого дома и безумства в сушильне среди простыней? Ночевка под капотом автомобиля или небольшой набег на винный погребок? Лично меня больше всего привлекает последнее…
— Интуиция тебя не обманывает, мой дорогой. Но на этот раз дело будет помасштабнее.
Глаза Томаса Монтаны загорелись. Он непроизвольно схватился за кобуру с револьвером, которая всегда болталась у него над хвостом.
— Выкладывай! — заговорщицки потребовал он.
— Расскажу, когда бросишь эту дрянь, — Прот Евстахий показал на сигару.
Томас Монтана вздохнул, а потом с равнодушным видом смял пальцами тлевший свиток вишневых листьев, сплюнул под ноги и скрестил лапы на груди.
— Ну, говори!
Прот Евстахий усмехнулся с видом некоторого превосходства, на которое ему давали право возраст и положение вожака. Устроился поудобнее, закинув ногу на ногу, и принялся рассказывать. По мере того как он говорил, глаза Томаса Монтаны загорались все сильнее. Он наклонил мордочку вперед, а его элегантная шляпа борсалино съехала почти на нос.