– А почему нам нельзя? Как будто мы чужие, – с набитым ртом возмутился Миша, но Саша на него посмотрела так внимательно, что он сразу скис. Закинул на тарелку еще парочку сырников и позвал Руслана за собой в комнату, откуда донеслось: «Тут все равно все слышно». Видимо, он не подумал, что это работает в обе стороны.
Ярослава фыркнула, а Саша закатила глаза.
– Миш, а сходите в магазин, – крикнула вслед.
– За чем? – Его взлохмаченная голова появилась из-за угла.
– За хлебом.
– Ты уверена? – Он покосился на целый батон, который лежал на столешнице.
– Да, и «Агушу» для Яры захвати. Три штуки, – потом глянула на нее. Детское лакомство всегда поднимало Яре настроение, и Саша об этом прекрасно знала. – Нет, лучше пять.
Миша решил не переодеваться из домашнего и просто накинул куртку, стал зашнуровывать кроссовки.
– Кузнецов, а ты чего сидишь? Помоги Мише.
– Помочь кроссовки зашнуровать или хлеб донести? Понял-понял, хлеб так хлеб.
С шумом и ворчанием они наконец закрыли дверь квартиры, а девушки посмотрели друг на друга. Ярослава не знала, с чего начать, и лишь теребила в руке колечко из бисера, которое обнаружила в кармане джинсов минутой ранее.
– Мы с тобой совсем недавно так сидели у тебя, на Рождество, в комнате под покатой крышей с огромным тазиком салата.
– Тогда мне действительно нужна была помощь, а теперь эта помощь нужна тебе. Тогда бы я без тебя не справилась, а теперь готова помочь всем, чем смогу.
Яра судорожно выдохнула и расслабилась. Посмотрела на тоненькое неровное колечко, и на него упала крупная слеза. Ее плечи стали подрагивать, а она закрыла лицо руками. Почувствовала, как Саша ее крепко обнимает, и распалась на миллион слезинок, которые превратились в целый поток.
Когда голос перестал дрожать и она перестала икать, то начала свой рассказ с самого Нового года.
– Почему это так больно, Саша? Я не могу найти в себе силы продолжать жить дальше так, будто ничего не было.
– Так и не надо делать вид, что этого не было, – она бережно гладила ее по мокрым волосам. – Это ведь часть тебя. Мы все состоим из любви, и наша жизнь тоже состоит из нее, не важно, счастливой или нет. Но, как по мне, это все очень странно… Не думаешь, что ему кто-то что-то про тебя мог наговорить? Потому что, если у него все в порядке с головой, он не мог так резко поменять к тебе отношение.
– Изначально он говорил этой самой Вите, что не хочет никаких отношений, почему он вдруг решил из-за меня поменять свое мнение? Как по мне, он его не менял, а захотел просто… воспользоваться мной? А на самом деле девушка ему действительно и не нужна. Либо он в последний момент струсил.
– Поговоришь с ним?
– Ни за что! Я не готова к этому. И никогда не прощу за те слова, – тихо прошептала она, чувствуя, как обида до сих пор отдавалась в ней тупой болью. – Просто надеюсь, что наши пути больше никогда не пересекутся.
Разговор по душам и правда ее освободил. Саша смогла разделить с ней горе, отчего ноша стала на порядок легче, и даже стало казаться, что она видит единственную верную дорогу. Подруга пожала плечами.
– А если здесь все сложнее, чем кажется?
– Конечно, сложнее, он ведь сам все усложнил! Если Вита согласна терпеть такое отношение к себе, то это ее дело, а я сматываю удочки.
За окном проносился унылый и однообразный пейзаж. Голые поля, пустые огороды, дачи, закрытые на холодное время года, практически опавшие листья и грязь. Электричка неслась вперед по рельсам, не спеша покачивая своих пассажиров. В основном пассажирами были старушки с сумками на колесиках, которые непонятно зачем ехали посреди октября обратно к себе в деревню. Возможно, проверить все тщательнее, а возможно, они так привыкли быть все время чем-то занятыми, что сидение дома становилось для них невыносимым.
Яра, не отрываясь, глядела в окно, прижимала к себе черный рюкзак, в котором чувствовались кругляши апельсинов, конфеты «Мишка косолапый», любимый бабушкин яблочный джем и книга «Унесенные ветром» – подарок на юбилей.
Поезд, скрипя рельсам, остановился около их села. До дома бабы Лиды оставалось пройти пару улиц, что занимало минут десять. Она шла не спеша, прислушиваясь к своим ощущениям.
В селе жизнь будто замерла. Ничего не поменялось с прошлого ее приезда, и так вот уже двенадцать лет. Хотя заброшенных домиков становилось все больше.
То тут, то там лаяли собаки; соседский упитанный рыжий кот подставлял мордочку единственному выбившемуся из-за туч лучику; грядки больше не были покрыты зеленой ботвой и оголили свои черные внутренности. Под ее резиновыми сапожками хлюпало, а побеспокоенный гусь даже намеревался зашагать за ней следом, уже раскрыв крылья.
На их дворике около гаража, предназначенного для мотоцикла, все так же лежал ее брошенный маленький голубенький велосипед. Краска с него еще не полностью слезла, но он уже насмерть покрылся ржавчиной. Под сливом с крыши стояла бочка, собирающая дождевую воду; деревянные качели, построенные папой, пропитались дождевой водой, отчего дерево разбухло, а веревки почернели.
