Она не стала развивать тему, но я все крутил ее слова у себя в голове. Жизнь с Теей была дверью в реальную жизнь, навстречу возможностям. Перед моими глазами развернулось видение будущего: Тея в студии, на левой руке мерцает кольцо, а я сижу с маленьким мальчиком, который не может говорить, и уверяю его, что все будет хорошо. Потому что у меня все получилось. Более чем получилось.
«Сочинишь ему, что он может получить все, что хочет? – усмехнулась Дорис. – Чушь и ложь. Жизнь так не работает, и ты это знаешь».
Я пытался игнорировать коварные мысли, но они укоренились во мне. Часть ткани моего существа, сотканная годами жестокого обращения и пренебрежения в испорченной системе.
Я посмотрел на Тею. Она сидела напротив меня, сияющая, красивая и полная любви. Любовь была для меня чем-то незнакомым. А вот страх – моим постоянным спутником.
«Позаботься о ней. Подари ей эту поездку. Это твоя работа. Твоя единственная задача».
– У тебя все нормально? – спросила она. – Ты какой-то грустный.
– Я в порядке.
Подошел официант и принес чек.
Тея ухватилась за бумажку, но я оказался быстрее.
– Я заплачу.
– Джимми…
– Я заплачу, Тея. – Я смягчил свой резкий тон улыбкой. – Идем. Отвезем тебя в этот музей.
Джимми и я шли по Центральному парку, от Верхнего Вест-Сайда до Верхнего Ист-Сайда, под ярким солнцем и густой влажностью. В городе все еще пахло дождем, что прошел накануне ночью, но небо было совершенно синим, без единого облачка.
– Красиво, – сказала я, прогуливаясь по дорожке. – Мне нравится этот кусочек зелени посреди бетона и стали.
Джимми издал какой-то звук, но больше ничего не сказал. Он довольно резко обрушился на меня из-за чека в ресторане, и теперь в его темных глазах скрывалась тысяча невысказанных мыслей.
Все утро я говорила о себе и своем прошлом. Рассказывать ему было все равно что разворачивать подарок, слой за слоем.
Но, возможно, Джим хотел – или ему было необходимо – рассказать о своем детстве. Я с трудом могла представить восемнадцать лет скитания по приемным семьям практически без хороших воспоминаний.
«Воспоминания в его случае вряд ли такой уж подарок».
Тем не менее, мама и папа всегда твердили, что говорить о плохих вещах – это способ лишить их силы.
– Эй, – позвала я, сунув руку в его ладонь и сжав ее. – Ты в порядке?
– Конечно. – Он ответил на пожатие. – Наверное, устал. – И выразительно посмотрел на меня. – Мало спал прошлой ночью.
– Спойлер: сегодня ночью ты опять не выспишься.
Он издал смешок, который смягчил острые углы его черт.
«Он в порядке. Мы в порядке, и мы в Нью-Йорке. Не стоит себя накручивать».
Пока мы гуляли по музейным галереям, мое художественное образование вернулось ко мне вместе с моей любовью к живописи. Мы стояли перед вермееровской молодой женщиной с кувшином воды, и я с благоговением смотрела на ее красоту.
– Это солнечный свет, – сказала я. – Видишь, как он наводняет комнату? Как блестит на кувшине и стекле в окне. Вся эта синева и золото… – Я покачала головой. – Такой простой момент, что становится почти неземным. Что-то божественное есть в этой молодой женщине, в том, как она открывает окно, чтобы впустить утро.
Я любовалась картиной, пока не обнаружила, что Джимми смотрит на меня со странным ностальгическим выражением на лице.
– Что такое?
– Я вспомнил наш первый разговор. Как мы стояли перед картиной в «Голубом хребте». Ты описывала, как свет падает на плод.
– Я помню.
Он кивнул.
– Но это продолжалось недолго. Тот идеальный момент.
– Тогда – нет, – сказала я. – Теперь – да.
Его глаза смотрели на меня так, как я смотрела на Вермеера. Джим кивнул и перешел к следующей картине.
Мы прошли по музею и попали в египетские галереи, которые я так мечтала увидеть. Но теперь они не тронули меня так, как Вермеер.
– Мне нравятся артефакты, – пояснила я, когда мы шли мимо ярко-синего бегемота в витрине. – Я люблю историю и ритуалы. Это никуда не делось, но…
– Но что? – спросил Джимми.
Я положила руку на стеклянную витрину, где висело полуразрушенное каменное лицо правителя; от его глаз и головы ничего не осталось.
– Не знаю, – пробормотала я. – Все по-другому. Будто та часть меня, которая была одержима Египтом, теперь исчезла.
Я не могла сформулировать мысль, пока мы не направились к крылу Саклера и не встали перед храмом Дендура, который перевезли из Египта кирпичик за кирпичиком через всю Атлантику и собрали здесь.
Я ожидала, что у меня захватит дух при виде храма и двух огромных статуй, которые его охраняли. Но я вздрогнула и потерла руки.
– Могила.
Джимми посмотрел на меня сверху вниз.
– Нет, – поправилась я. – Это святилище, а моя амнезия… Вот как это ощущалось. Могила, а «Голубой хребет» был пирамидой, где хранились все вещи, необходимые мне для жизни. Но это была не жизнь. Вот жизнь, и мне больше не нужна пирамида. Я свободна.
Мы стояли бок о бок перед памятником. Я вдохнула через нос и выдохнула.
– Ладно, – сказала я, сунув руку в ладонь Джимми. – Идем дальше.
