Что же так мучило его? Быть может, басурманское происхождение? Ведь далеким предком Кердея был татарин-выкрест Айдар Гирей, сражавшийся против прусских крестоносцев на стороне князя литовского Витольда, а следом и служивший королю Французскому Карлу Мудрому. За доблесть и горячее сердце монарх даже жаловал три белые лилии на его красный увенчанный шлемом с перьями герб и очаровательную жену – француженку из рода виконтов де Безом д’Альбре. Предок Михаля поселился в имении на берегу реки Горынь, в местечке Гоща в Волыни, но и по сей день незабыто его монгольское родство и постыдное ремесло наемного солдата.
Может, узнав от лекарей, что дни его сочтены, Кердей впал во власть столь необузданного отчаяния? Или влюблен, бедняга, в какую-нибудь красавицу пани-недотрогу?
Но Михаль воспевал смерть, как родную сестру, и не знал любви, сердце его не было задето иным чувством кроме вечной тревоги, точно тень, точно змий, из утробы матери ползущий, зачатой вместе с ним, вместе с ним увидевшей свет.
Так, все глубже вгоняя в себя утыканный шипами клубок стыда и боязни, покрывая его пластами исписанного сентенциями и воодушевленными проповедями пергамента, постепенно юный Кердей принимал облик бездушной марионетки духовных идей. Того он и добивался – заставить рассудок молчать, а сердце издавать лишь тихие мерные толчки, как шестеренки часов, что украшали главную башню ратуши Кракова.
И то ли оттого, что зверь насытился, то ли беспрестанные моления возымели действие, но Михаль вскоре превратился в олицетворение часового механизма. Некое подобие покоя снизошло на него. Душа пробуждалась лишь с первыми минутами бдения и засыпала со словом «аминь» с последней потухшей свечой в час повечерия. Помыслы всецело были направлены служению Господу. Он не поднимал глаз, как подобает смиренцу, на лице застыло выражение мраморного изваяния, движения были скованы, а стан согбен, как у древнего старца. Излюбленным местом в Священном Писании отныне стал Екклесиаст – демонстрация отчаяния и печали, песня потерянных надежд, тоскливый призыв к смирению. «Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит…» – повторял Михаль как молитву, дабы сия простая истина изжила в его разуме иные помыслы, оставив лишь одну-единственную – все бренно, суетно, пусто, неразумно.
Иконы, житие святых и псалмы с совершенством зеркального дела мастеров отполировали его душу, за несколько лет превратив в ярого ненавистника мирского блуда, срама и зла. И не было во всей округе образца более искреннего раскаяния, несокрушимого целомудрия, инока более самоотверженного и безропотного, беззаветно веровавшего во Спасение и Божью благодать.
Но удивительно, как легко – с одной лишь таинственной встречи перевернулась его жизнь! Еще пару месяцев назад этот страстный поборник веры должен был принять постриг, но судьба, подобно павлину, вдруг распустила свой дивный хвост…
Монастырская жизнь не была слишком обременительна для мужчины двадцати двух лет: с тех пор, как его нашли беспамятным среди саженцев, кроме сочинения проповедей, в обязанности Михаля входил присмотр за садом, и раз в неделю он отправлялся в Радом на рынок.
В один из светлых морозных дней почти у самых ворот города послушника нагнал всадник и, преградив путь, осведомился:
– Михаль Кердей?
– Так, мощьчи добродзею, – не без удивления ответил тот, едва успев осадить ослицу, с боков коей свисали две объемистые корзины.
Всадник спешился.
– Мне велено передать вам письмо, – сообщил он на кривом польском: так обычно звучала речь французов, окружавших ныне нового короля польского, – принца Генрика Валезы, – для настоятельницы монастыря доминиканок, мадам Китерии д’Альбре-Наваррской.
Тотчас вспомнив, что у мадам Китерии воспитывалась младшая сестра, которую не видел более полутора десятка лет, Михаль встрепенулся, предположив, что с девочкой случилось несчастье. Незнакомец, укутанный в подбитый мехом плащ с капюшоном, опущенным низко на глаза, заторопился, быстро сунул Михалю конверт и тотчас собрался вернуться в седло.
– Нет, погодите, пан посланник. Я не понял ничего…
Пан посланник, казалось, не расслышал.
– Погодите, ради бога!
С явной неохотой тот обернулся и тихо выругался под нос.
– Что тут неясного? Отвезите письмо матери-настоятельнице, и все.
– Но от кого оно? Что я должен ей сказать? Вам что-то известно? Верно, стряслось какое-нибудь несчастье?..
– Мой друг, – прервал незнакомец сбивчивый поток вопросов.
Вздохнув, он сделал над собой усилие и с театральным жестом опустил ладонь на плечо Михаля.
– Я едва не отдал Господу Богу душу, пробираясь сюда по дорогам этого отвратительного края! Холод собачий! Брр! Мне нет дела от кого сия эпистола. Вот конверт, – указал он на дрожащие от волнения и холода руки послушника. – На нем адрес и имя получателя. И… верно, у вас должны иметься причины отправиться туда.
С этими словами иностранец вскочил в седло и исчез в морозной дымке, оставив Михаля в крайней растерянности.
Совершенно очевидно, что содержимое письма касалось сестры!
