Китерия д’Альбре-Наваррская встретила Михаля с доброжелательной улыбкой и, молча выслушав рассказ о незнакомце, заверила, что Мария-Магдалена жива и невредима, более того, изнемогает от желания наконец вновь вернуться в Польшу. Михаль, несколько успокоенный, протянул настоятельнице конверт, и пока та, сосредоточенно нахмурив лоб, читала, пытался по выражению ее лица понять, столь ли опасно это странное послание.
– Герцогиня Немурская желает видеть вашу сестру в своем окружении, – произнесла она и, склонив голову набок, испустила вздох сожаления. – Несколько лет назад вместе с королевой ее светлость приезжали в монастырь… Обе были глубоко впечатлены умом и красотой вашей сестры… Герцогиня втайне от ее величества просила меня дать разрешение увезти дитя, но мадемуазель Кердей была еще мала, и я отказала. Теперь, когда ей минуло семнадцать, я не вижу, почему должна запретить девушке самой распоряжаться своей судьбой. Если она пожелает, то может покинуть Пруйль хоть завтра.
Михаль очень плохо знал французский и из сказанного понял лишь половину: его сестру – бесспорно умницу и красавицу – прочат во фрейлины знатной даме. Он неуверенно улыбнулся, не найдя, что сказать в ответ, а Китерия вновь вздохнула, очевидно, тысячи раз сожалея, что столь дивный цветок вынужден покинуть обитель.
Спустя минуту раздумий она тронула колокольчик у стола. Вошла монахиня с низко опущенной вуалью. Настоятельница ласково попросила позвать воспитанницу.
Теплый весенний полдень был в самом разгаре, и в распахнутое окно кабинета врывался фейерверк солнечных лучей, тронутых теплыми розовыми бликами от цветного витража. В ожидании Михаль глядел на залитый светом двор, огромные купола бело-зеленых крон, сверкающие, только что политые дорожки, неспешные фигуры монахинь, занятых будничной работой… Он пытался представить, как повзрослела его сестрица. Чьи черты она унаследовала, каков ее характер, своенравна ли она, как писала матушка, и так ли умна и красива, как только что поведала настоятельница?
С задумчивым видом вдруг та заговорила о Магдалене, почему-то называя ее на французский манер – Мадлен. Михалю показалось, что преподобная отзывалась о ней с большей теплотой, нежели принято отзываться о воспитанницах, обычно доставлявших монахиням много хлопот…
Пансион мадам Монвилье, как назвали монастырь Благословенной Марии в миру, благодаря высоким покровителям не походил на большинство иных школ. Юные барышни – девицы из благородных семей, чьи родители пожелали дать дочерям доброе христианское, но не лишенное светского свойства, воспитание, – мало походили на смиренных послушниц, да и сами учительницы, ворчливые и притворно-благочестивые, не особенно способствовали тому.
Китерия Наваррская – одна из первых, кто придал монастырскому воспитанию светский оттенок. А ее подопечные слыли одними из самых образованных во всей Франции. Наваррская принцесса, Китерия была больше женщиной, чем аббатисой, и нрав ее несколько расходился с требованиями, что долженствовали духовному сану, каковой она носила. И хотя никто не мог упрекнуть ее в отсутствии благочестия, иные действия настоятельницы не всегда отвечали церковным канонам.
Безусловно, как и в любом другом женском монастыре, девушек готовили к достойной роли супруги, матери и хозяйки, заставляли учить Евангелие и латынь, исполнять все уставы и правила Святой Церкви, часами молиться. За малейшее неповиновение наказывали розгами и лишали еды, заставляли выполнять черную работу, ставя в пример муки святых и мучеников, дабы, через страдания, лишения и аскетизм подавить склонность к своеволию, укрепить дух и тело, раскрыть доблесть, силу характера, развить скромность и послушание, возвысить нравственное чувство и побудить стремление к высокому и прекрасному. Но кроме уроков Святого Писания и истории Церкви, они изучали греческих философов, пользовались обширной библиотекой доверху набитой книгами не только религиозного содержания, но теми, которые Франциск I внес в Index Librorum Prohibitorum. Наряду с Иеронимом и Августином они читали Данте, Петрарку, Пистойю, Джанни, Кавальканти, испанских поэтов Хуана Руиса и Хуана Мануэля, не говоря уже о Сократе и Плутархе.
Мадам Монвилье, писала мать Михаля, не считала необходимым лишать воспитанниц лирической литературы, романов, сказаний, легенд. Девушки знали наизусть Кретьена де Труа, Дешана. Все эти ле, рондо и виреле не только не являлись чем-то запретным, воспитанницы-доминиканки сами занимались стихосложением, а вечерами декламировали друг другу свои сочинения.
Говорили они, писали и читали на шести языках, умели держать в руках кисть, а многие недурно ею управлялись, занимались танцами, пением, играли на виоле, лютне и даже на испанской пятиструнной гитаре. Мадлен обладала чудесным голосом, которого по неведомым причинам смущалась. Едва этот дар был обнаружен аббатисой, она тотчас велела Мадлен присоединиться к девочкам, состоящим в хоре, и принимать участие в церковных песнопениях. Но светловолосая пансионерка поникла, и попросила освободить ее от сей обязанности.
