Она бежала до тех пор, пока совсем не выбилась из сил. Но остановившись и, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась. Босые стопы горели от быстрого бега, тело пылало от ударов колючих веток, пробивала дрожь.
Отовсюду окружал темный, таивший в себе опасность глухой темный лес. Солнце село быстро. Холод и воцарившаяся вокруг кромешная тьма заставили ее съежиться и застучать зубами. Она была как раз у края рва развалин замка и собралась на ощупь спуститься. Как вдруг ее затылок обдало горячим тяжелым дыханием, чьи-то руки сжали плечи и несколько раз грубо встряхнули. От неожиданности Мадлен дернулась в сторону, оступилась и покатилась кувырком, на самое дно рва – сухое и поросшее травой. Она больно проехалась лицом и грудью о мелкие сухие колючки и каменные осколки, однако чудом не повредив ни единой кости. С трудом найдя в себе силы, она поднялась на колени, тут же невидимая рука впилась в волосы.
И только сейчас она смогла разглядеть горящие впотьмах глаза Гарсиласо.
Он бросил к ее ногам какое-то тряпье и прошипел:
– Живо оденься, шлюха.
Мадлен тяжело рухнула на землю, только он выпустил руку, и припала к серой кучке из тряпок, которая, как оказалось, была ее одеждой, – жилет, льняные штаны, сапоги. Дрожа всем телом, беззвучно роняя слезы, она натянула все это на себя. Едва туалет ее был завершен, Гарсиласо подхватил ее под локоть и потянул за собой, обратно в лагерь.
III
. Филипп д’Эгмонт – лесной гёз
Сколько раз душа была готова вознестись к небесам, уверовав в непритворность и благородное прямодушие этого странного человека, столько же поднаторелый разум удерживал сии безрассудные порывы, призывая держать ухо востро, ибо каждый ложный шаг рассудка, каждое движение души пришлось бы оплачивать телу, попранному пятой мнимого благодетеля.
Став случайно свидетелем того, как Гарсиласо умел избавляться от неугодных, Мадлен приготовилась незримо ускользнуть из табора. Но вожак быстро предугадал будущий шаг пленницы и тотчас приставил двух цыган к ее фургону. Мадлен могла наблюдать через узкую щель меж двумя полами холщевой занавеси, как те зорко наблюдали за ней: и в дороге, следуя верхом, и во время стоянки, укладываясь спать прямо под колеса. Ни днем, ни ночью она не покидала воза без присутствия соглядатаев. Они скользили за ее спиной, будто тени, и тотчас хватались за ножи, едва девушка выказывала намерение дать деру. Не оставалось ничего иного, кроме как ждать случая.
С приходом сентября ночи сделались холодными, дни дождливыми, пасмурными. Частыми стали туманы, которые несли с собой неуютную сырость. Все трудней было подбирать место для ночлега. Поначалу раскидистые ясени и буки едва тронутые кистью наступающей осени служили более-менее сносными укрытиями ночного костра от дождей. Но когда дули холодные порывистые ветра, а небо не имело проблеска и роняло на землю немыслимые потоки, приходилось сооружать некое подобие огромного навеса: натягивали меж деревьев тент, умело сшитый из обрывков одежды и старых одеял цыганскими рукодельницами.
Долгую неделю Мадлен провела настороже, позволяя себе спать не более пары часов в сутки. Ожидание измучило ее, лишив надежды и вновь нагнав отчаяние. Все чаще она помышляла о смерти, перебирая в уме убогий набор средств.
Из состояния глубокого уныния ее вывел внезапный шум: резкие голоса, оклики, конский топот, раздавшиеся на склоне восьмого дня. Неясно, ликование ли? Или цыгане вновь затеяли драку из-за раздела краденного? А быть может, им кто-то повстречался по дороге… Но конский топот и крики не прекращались до тех пор, пока фургон Мадлен, кряхтя, не встал. Послышался грозный голос Гарсиласо, и восстановилось молчание, прерываемое лишь звучным лошадиным фырканьем и тихим перешептыванием.
Мадлен поспешила выглянуть наружу. Изумленное «ах!» застыло на ее губах – цыганский обоз сделал остановку средь случайно попавшегося им на пути поля недавнего сражения… Открытое пространство под темно-синим вечерним небом с быстро несущимися на ветру облачками-барашками было сплошь усеяно мертвецами – окровавленными и изувеченными телами несчастных, утопавших в сырой взрытой копытами земле. Брошенные пушки еще, казалось, дымились, в воздухе стоял резкий запах пороха и пота, а над убитыми, разгоняя стаи ворон-падальщиков, уже роилось цыганское племя.
Алчных охотников до скарба убитых интересовал металлический блеск оружия и лат, принадлежавших рейтарам и испанским конникам. Редкая удача! Шпаги и эстоки цыгане покрывали особым составом, отчего те выглядели только что выкованными, искореженные от ударов нагрудники и другие части доспех выпрямляли, красили в черное и продавали, как вороненое. Пистолетами и аркебузами занимался Мантуари, за каждый он получал не менее полусотни флоринов золотом. В этих пылающих огнем войны краях цыгане знали, на чем поживиться…
