Дельное замечание юноши, никогда не раскрывавшего рта, заставило это напоминание осиного роя замолкнуть – некоторые понимали по-французски и неплохо на нем изъяснялись, в силу того, что долгое время обретались в Пикардии.
Гарсиласо поднял на Мадлен насмешливый взгляд.
– Жозе! Нинар! Какого черта вы оставили дорогого гостя без присмотра? – гневно гаркнул он, заставив обоих стражей девушки в страхе застыть; но тотчас добавил: – Пойдите за ним, гляньте, что случилось.
Цыгане недовольно поднялись и поплелись вглубь поля, а Мадлен с детской радостью кинулась за ними.
Раненный лежал недвижно; еще дышал, но обессиленный большой кровопотерей. Мадлен опустилась на колени и положила руку на горячий лоб – лихорадка начинала разгораться. Тот, почувствовав прикосновение, открыл глаза.
– О, ангел!.. Наконец… За мной?.. Ты заберешь меня на небеса?..
Мадлен грустно улыбнулась, приготовившись утешить несчастного, но подошли Жозе и Нинар. Ни слова не сказав, они грубо подняли раненного за руки и ноги, словно это был не более чем предмет мебели, который необходимо передвинуть, и юноша застонал. Мадлен ухватилась за рукав Жозе, обратив цыгану жалобный взгляд.
Цыган недовольно отдернул руку и что-то промычал; оба вновь опустили юношу на землю. Внезапно Нинар разгневанно топнул, жестикулируя, выругался и зашагал обратно. Оборачиваясь, он грозил пальцем, указывая на Мадлен. Но рослый и широкий в плечах Жозе остался на месте.
– Прошу вас, – еле слышно выдохнула Мадлен, молитвенно сложив ладони.
Посопев немного в знак недовольства, тот все же поднял раненного.
Тем временем уже начинало темнеть, и цыгане, уже всласть насчитавшись краденым, суетливо носились взад-вперед и складывали добро в фургоны.
– И это твой испанец? – усмехнувшись, спросил Гарсиласо.
– Да, – торопливо бросила на ходу девушка и пробежала мимо. – Где Джаелл?
– Какой же это испанец, милейший Серафим? Посмотри! Он бос, как попрошайка с Шампо.
– Ну и что же! Видать, сапоги успел снять кто-то из твоих людей.
– Да это гёз!
Но Мадлен устремилась дальше, в нетерпении ища повозку, в которой ехала старая колдунья – единственная здесь, смыслящая в лекарском искусстве.
К счастью, Джаелл оказалась рядом: сидела, опершись спиной о колесо повозки, и попыхивая трубкой, наблюдала за происходящим. Когда Жозе приблизился, она молча указала на вход в свой фургон.
Мадлен жадно следила за тем, как внесли юношу к цыганке. Он по-прежнему бредил, мотал головой и бормотал об ангелах и о какой-то мести.
Гарсиласо не стал возражать, приказал, чтобы трогали, и Мадлен пришлось уйти. Нельзя было задерживаться – испанцы действительно могли вернуться и, обнаружив, что их опередили и увели под носом трофей, пришли бы в крайнее неистовство.
Чтобы спутать следы, обоз вновь свернул в лес. И, несмотря на то, что лошади не отдохнули за время кратковременной минувшей остановки, вожак принял решение ехать до самого Утрехта. Благо оставалось всего три-четыре лье вверх по извилистому Рейну.
К рассвету цыгане стали, выбрав место для лагеря на голом берегу средь равнинной кустистой местности, которая господствовала в окрестностях города. Воздух здесь был очень влажным из-за присутствия реки, ее ответвлений, других маленьких речек, каналов и болот.
Мадлен вновь оказалась запертой в фургоне.
Но заплатив за жизнь бедного юноши свободой, которую едва не обрела, она ничуть не жалела. Мысли были преисполнены тревогой за несчастного. С надеждой она ожидала, когда же подвернется удобный случай, дабы проведать его. Через узкую щель в обивке девушка наблюдала за лагерем.
Гарсиласо покинул табор тотчас, как встали. Он надел парадный бархатный камзол, волосы убрал под берет, лихо заломленный за ухо и украшенный султаном из перьев и россыпью драгоценных каменьев. Затем накинул на себя длинный серый плащ с капюшоном, расшитый серебряной канителью, вооружился шпагой и парным к ней кинжалом, которые сняли цыгане с одного немецкого конника, из-под полы камзола выглядывали дула пистолетов. Сел в седло и помчался в сторону города…
Но и в это утро, ни часом, ни днем, ни неделей позже Мадлен так и не удалось повидать спасенного юношу. Жозе и Нинар не сводили с пленницы глаз, и, казалось, были страшно недовольны сим наказом. Что ни день они становились все раздраженней, и в конце концов совсем рассвирепели.
В одно из вечеров поднявшийся снаружи шум показался Мадлен сильнее обычного. Она насторожилась. Шум набирал силу: детский плач, недовольные голоса их матерей, мужская ругань, где искусно сплетались крепкие цыганские выражения с французскими и фламандскими – все смешалось в какой-то чудовищный гул.
Мадлен вскочила, пол под ногами заходил ходуном. Испугавшись, она замерла. Повозка вновь пошатнулась, но с большей силой.
Секундой позже в ее скромное жилище ворвались трое цыган, один из них ее страж – Нинар. Двух других она лишь пару раз видела у костра. Один – молодой, но с перекошенным от чудовищного шрама лицом, а другой – ровесник Гарсиласо, крепкий, с горящим ненавистью взглядом: Мантуари – цыганский оружейник.
