– А ну-ка, сударь, – на чистейшем французском проговорил последний и приблизился к Мадлен, – подите-ка сюда. Поговорить надо.
Он грубо схватил девушку за руку и выволок наружу на небольшое пространство, которое тут же образовали ропщущие цыгане: мужчины с оружием наголо, женщины с разгневанными лицами, маленькие дети, цепляющиеся за их юбки. Мадлен, споткнувшись обо что-то, оказалась на коленях и тут же пожелала подняться, но тяжелая длань Нинара, упав на плечо, пресекла ее движение.
– Что вам нужно?
– Смерть! Твоя смерть, – не замедлили отозваться эхом яростные возгласы.
– Но в чем моя вина?
Мадлен сохраняла твердость, оставаясь неподвижной под рукой цыгана. Нинар мог в любую минуту уложить ее на землю ничком, однако предпочитал, чтобы чужак просто не смог подняться на ноги. Руки Мадлен упирались в истоптанную землю, в то время как они были весьма и весьма необходимы свободными. Тот охотничий нож, подобранный среди убитых с поля боя, висел у ее пояса. Девушка думала только о том, чтобы достать оружие.
– Где Гарсиласо?
– Откуда же мне знать! – в изумлении вскричала Мадлен.
Она вспомнила, в какой наряд тот облачился, вооружился до зубов, взял лучшую лошадь… Неужели вожак в ту ночь оставил табор навсегда? Страх невидимым зверем вполз за шиворот ее тугого жилета.
– Похоже, что только одному тебе и известно. Ты слишком привязал к себе Гарсиласо. Мы начинаем подумывать, не сошел ли он с ума, забавляясь с мальчишкой. Его отношение к тебе подозрительно напоминает привязанность ревнивого любовника. Ты влияешь на его мысли, заставил подобрать еще одного сосунка. Кто поклянется, что вы оба не сдадите нас солдатам, в руки инквизиторов, или еще как-либо пожелаете с нами расправиться? Чужаки, они и есть чужаки, им нет никакого доверия! Смерть тебе и твоему приятелю! Смерть! – последние слова цыгана подхватила толпа, но в этот момент, растолкав безумцев, на сцену ворвалась Джаелл. Она принялась орать по-цыгански, возводить руки к небу и с гневом тыкать пальцем в грудь оружейника. Мадлен мало, что поняла, но средь ее корявых фраз мелькало имя Гарсиласо, – нетрудно было догадаться, что старая колдунья намекала им о гневе, который, должно быть, обрушит вожак на нарушителей закона.
Нинар отпустил Мадлен, и та резко вскочив на ноги, схватилась за рукоятку ножа.
– Нет! – вскричала Джаелл и протянула тощую бронзовую руку в сторону готовой к обороне Мадлен; глаза цыганки сверкнули недобрым огнем, – сейчас же убирайся в свой фургон. Их трудно удержать, тем паче, что и твои намерения не особо дружелюбны.
Из толпы вынырнул Жозе. В два прыжка достиг Мадлен, перекинул ее через плечо и грубо затолкал в фургон.
Следом зашла Джаелл.
– Гарсиласо не даст им причинить тебе зла, – сказала она, обняв ладонями бледное личико Мадлен. – Но предупредить тебя нужно, цыганская ненависть не имеет никаких преград. Если кто из них задумал месть, ни угрозы, ни повеления вожака и последующие наказания не смогут предотвратить задуманное. Цыган задумал – цыган сделает. Поэтому, беги поскорее… нет, не сегодня… сегодня ни в коем случае нельзя… Жозе еще пуще будет следить за тобой, ведь если бежишь в отсутствие вожака, он также будет казнен за то, что не уследил…
Джаелл замолчала. Она долго отсутствующе глядела куда-то в сторону, затем прошептала:
– Черт раздери этого Мантуари!.. Не сегодня, завтра из-за него многие поплатятся жизнью. Эта вражда между ним и Гарсиласо, похоже, закончится лишь смертью одного из них.
К счастью, Гарсиласо вернулся на следующий день, и с его появлением в таборе воцарился порядок. Все притихли мгновенно: такой тишины Мадлен не слышала никогда…
А дело заключалось лишь в том, что цыгане готовились к сэндо – суду. Его проводили ночью в свете многочисленных факелов, но Мадлен на нем не принимала участия. Она сидела в повозке вместе с Жозе, который упорно молчал, глядя тупым, опустошенным взглядом на рваные гобелены. С тех пор, как уселся у входа в повозку, он не удостоил Мадлен ни взглядом, ни словом. Застыл, словно истукан, и даже руки ни разу не поднял, чтобы отмахнуться от жужжащих вокруг насекомых.
Девушка надеялась хоть его расспросить о подробностях цыганских споров, ведь она была прямой «зачинщицей». Возможно, решалась ее судьба и судьба пленного испанца. Боже милостивый! О чем же они там так громко говорят, о чем кричат в негодовании? И как было унизительно сидеть здесь, запертой в тот момент, когда эти полулюди осмелились судить ее, но точно в насмешку позабыли пригласить на судилище.
Более часа до нее доносились слабые голоса, шум, похожий на драку. Но наконец цыгане стали расходиться. Чем все закончилось? На чем порешили цыгане? Мадлен вряд ли узнала бы это раньше наступления утра, потому решила провести остаток ночи во сне.
Очнулась она за полдень. Жозе все еще сидел рядом с ней, даже не сменив позы.
– Почему вы всегда молчите? – раздраженно спросила Мадлен.
Жозе не ответил, лишь сонно зевнув.
– Вы не понимаете французского? – девушка дернула его за рукав.
