Наклонив голову, он прошел через большую стеклянную дверь в начищенный до блеска вестибюль, где толпились старики в темных субботних костюмах, — они приветливо оглядывались на стеснительно пробиравшегося по коридору человека в рваной грязной одежде, очевидно принимая его за пришедшего что-то чинить рабочего и с удовлетворением отмечая, что это еврей, а не араб, — вошел в солидный, тяжеловесный, медленно ползущий лифт, поднялся на девятый этаж и постучался в дверь тещи. Ответа не было. Он попробовал повернуть ручку — дверь открылась, он вошел и с изумлением увидел, что обычно аккуратная комната теперь пребывает в полном беспорядке — на полу валяется открытый чемодан, на стуле висит брошенное наспех женское платье, на перилах маленького балкона лежат выложенные для проветривания подушки и перины, — и не успел оправиться от потрясения, как из-под простыней, лежавших на большой тещиной кровати, поднялась незнакомая ему женщина в просторной фланелевой пижаме — низкорослая, плотно сбитая, лет тридцати пяти, с большими, горящими глазами. Он тут же понял, что это дочь тещиной приятельницы — та, что, по рассказам тещи, доставляла ее подруге большие неприятности, потому что никак не могла прижиться в центре абсорбции и хотела вернуться обратно в Россию. Сначала ему показалось, что она в страхе, едва ли не в истерике от его неожиданного появления: нежилась себе в постели старухи и вдруг такое вторжение! — но потом он понял, что она, кажется, просто пьяна. «В такое время, летом, с утра?!»— поразился он, почувствовав весьма явственный запах спиртного. Оказалось, что эта русская почти не знает иврита, не говоря уже об английском или французском, — она лепетала что-то невразумительное, сама смеялась над собой и вообще показалась Молхо какой-то неестественно возбужденной.
За окном безмятежно сияло яркое синее небо, а эти двое, в комнате, никак не могли найти общий язык — он все пытался объяснить ей, кто он, а она пыталась объяснить ему, где находится хозяйка комнаты, не переставая при этом хихикать по поводу каждого ивритского слова, которое ей удавалось выдавить из себя, как будто каждое из них было чем-то невероятно остроумным. Однако в конце концов она отчаялась и, выведя его на балкон, ткнула пальцем вниз, где на траве позади здания, в нескольких шагах от небольшого бассейна, окруженного цветущими розами, загорали на цветастом одеяле его теща и ее подруга. Он кивнул, подумал было зайти в туалет, чтобы глотнуть воды из-под крана и утолить жажду, но тут же передумал, ему хотелось побыстрее покинуть эту пьяную женщину, он торопливо вышел в коридор, вернулся в лифт, но не спустился сразу донизу, а сначала остановился на пятом этаже, где располагалось отделение для больных, — там царила обычная торжественная тишина, только двери в палаты были настежь открыты из-за внезапно нагрянувшей жары и видны были суровые старцы, молча восседавшие у постелей своих умирающих родственников, листая пятничные газеты, — у него защемило сердце, когда он увидел такую знакомую ему обстановку, все эти прозрачные пластиковые мешочки капельниц, серые кислородные баллоны, кресла на колесах, на мгновение ему захотелось снова сесть рядом с каким-нибудь умирающим и тоже посидеть — молча, отдыхая, прикрыв глаза, — но тут одна из сестер заметила его и торопливо поднялась, как будто желая загородить ему вход, и тогда он приподнял порванную штанину и показал ей свою царапину. «Я зять госпожи Штаркман, — объяснил он шепотом, — я подумал, что вы сумеете оказать мне первую помощь». И она тут же завела его в маленькую, залитую солнцем амбулаторию, где ему продезинфицировали рану, посыпали ее каким-то теплым желтым порошком, напоминавшим пыльцу весеннего цветения, и даже перевязали большим бинтом — чувствовалось, что им доставляет удовольствие, в порядке исключения, возиться с простенькой царапиной здорового человека, — а сам он тем временем скользил наметанным взглядом по окружающим медицинским приборам, с удовлетворением убеждаясь, что в меру ограниченности своих материальных средств он тоже сумел обеспечить свою жену самым современным уходом.
