Они проработали все утро, в уже знакомом ему школьном кабинете, под звуки детского хора, который разучивал в соседнем помещении весенние пасхальные песни, — видимо, в преддверии какого-то концерта. Нельзя было не признать, что секретарша, она же учительница пения, была женщиной энергичной во всех отношениях, потому что голоса, вырывавшиеся в коридор, казалось, овладевав ли всем школьным пространством, до самого последнего уголка, заодно весьма вдохновляя Молхо на поиски все новых путей улучшения отчетов Бен-Яиша и заполнения пробелов в его финансовой документации. К одиннадцати утра они закончили свою работу, и Молхо понял, что может наконец распрощаться с Бен-Яишем, и с поселком, и со всеми его жителями, но перед тем, как покинуть школу, неожиданно попросил секретаршу позвать маленькую балерину из пятого класса — он должен о чем-то с ней поговорить, — ее привели к нему прямо с занятий, и он, напустив на себя строгий вил. велел ей обязательно передать отцу и матери его глубокую благодарность за их гостеприимство. Она стояла перед ним в школьном коридоре, худенькая, смуглая и серьезная, снова в своем балетном трико и больших странных очках, кивала головой в знак понимания, и он чувствовал огромную жалость к этому очаровательному ребенку, потому что ясно знал теперь, что вскоре ее ожидают тяжелые времена, — слезы невольно выступили на его глазах, и, наклонившись над ней, он обнял ее, расцеловал и шепнул тихо, так, чтобы слышала только она: «Ты замечательная девочка. Я тебя никогда не забуду. Кого ты больше хочешь — братика или сестричку?» — «Кто родится», — заученно ответила она, как будто повторяя чужие слова.
Время близилось к двенадцати, и его предупредили, что, если он не хочет застрять здесь на всю субботу, ему лучше поторопиться, потому что в пятницу последний автобус уходит раньше обычного. Автобус был рейсовый и добрых два с половиною часа трясся по проселочным дорогам, исколесив по пути, казалось, всю Галилею и останавливаясь чуть не в каждом поселке и деревне, и, когда он прибыл в Хайфу, приближение субботнего покоя уже было разлито в воздухе, хотя до вечера было еще далеко. Дома он, к своему удивлению, обнаружил всех трех своих детей, которые весело расправлялись с обедом в кухне: дочь все еще была в офицерской форме, а студент казался спокойным и довольным после того, как этим утром сдал последний экзамен. «Ты здорово загорел, — сказали они хором, — тебе идет!» Он рассказал им о поселке, о тамошних индийцах и даже немного о девочке в очках и балетной форме, потом заглянул в кастрюли, сурово оглядел стол и потребовал от студента, чтобы тот немедленно вымыл посуду, а сам отправился в ванную, принял душ, побрился и пошел прилечь, усталый и вымотанный, но тоже очень довольный, как бывало в прошлом, когда возвращался с долгой резервистской службы.
Когда он проснулся, стоял теплый весенний вечер. Дети снова были на кухне, и он упрекнул их: «Вы что, забыли? Сегодня же суббота». Но они сообщили, что бабушка только что звонила, она сегодня не придет к ужину, потому что у нее свои гости — ее русская подруга с дочерью. Объяснение его не удовлетворило. «Ну и что? — сказал он. — С бабушкой или без бабушки, а субботний стол нужно накрыть. Что это вы?» — и, прервав их трапезу, потребовал перенести ужин за субботний стол в салоне и даже зажечь свечи.
Чуть позже позвонили знакомые, которые уже давно ему не звонили, — не сможет ли он прийти к ним сегодня вечером, у них собирается компания? — и Молхо обрадовался, потому что его давно беспокоило молчание всех друзей и знакомых, ему казалось, что его уже начали понемногу забывать, и хотя он знал, что друзья и раньше принимали его, скорее, из-за жены, потому что сам он был никудышным собеседником, слишком скучным и утомительным, но тем не менее считал, что они и ему обязаны какой-то толикой внимания — по крайней мере из уважения к покойной.
