Наконец она встала и пошла в ванную, и он пока помыл посуду, а когда она вышла из своей комнаты, на ней было уже другое платье — того же фасона, но других цветов, поживее, и он почувствовал облегчение. Ей явно шел вечерний свет — он сглаживал морщины и делал гладкой кожу, возвращая ей былую красоту. «Ты никогда не красишься?» — спросил он как бы между прочим, когда она уже стояла в ожидании перед ним, собрав волосы в косу и перебросив через плечо длинный ремешок черной матерчатой сумки. «Нет, — ответила она, — мне противно мазать всю эту гадость на лицо». Время уже поджимало, и они без остановок доехали до Акко, припарковались возле крепости крестоносцев и спустились в рыцарский зал, где на толстых каменных стенах оседала вечерняя сырость. В этот летний сезон публики было маловато, но Молхо тем не менее встретил кое-кого из знакомых — они кивали ему издалека, а некоторые подходили поближе, чтобы получше разглядеть его спутницу. «Яара», — представлял он ее, не добавляя ничего больше и с удовольствием замечая, что она производит хорошее впечатление. Были здесь и его давние друзья, врач с женой, которые тут же поспешили к нему, извиняясь, что давно не звонили. «Яара», — представил он ее, снова ничего не объясняя. Они с любопытством посмотрели на нее, явно удивленные простотой ее одежды, как будто вернувшей их к временам молодости, и стали расспрашивать ее, чтобы соотнести с каким-нибудь знакомым типом людей, но Молхо прервал эти расспросы, спросив об их сыне, учившемся вместе с его гимназистом: «Он тоже пошел в поход? Куда они отправились?» Но оказалось, что они понятия не имеют ни о каком походе, — их сын уехал несколько дней назад в Тель-Авив и ни словом не обмолвился ни о каком походе.
«Я думаю, что это будет камерная музыка, довольно сухая и даже трудная», — словно извиняясь, прошептал он, наклонившись к ней, когда они наконец уселись на твердых деревянных стульях напротив маленькой сцены, на которую поднялись музыканты Хайфского симфонического оркестра — скрипка, виолончель и контрабас. Однако в глубине души он гордился тем, что вводит ее сейчас в новый для нее мир ценностей, куда более серьезный и строгий, чем тот размытый и невразумительный мир, в котором обретается ее супруг. Она чуть обеспокоенно покачала головой и решительно выпрямила спину; словно приготовившись выстоять вопреки всему. «Ну, эта никогда не умрет», — с удовлетворением подумал Молхо, искоса поглядев на нее.
Музыка действительно оказалась сухая и тяжеловесная — едва лишь скрипка вступала с певучей мелодией, как виолончель и контрабас тут же заглушали ее, дробя мелодию на составляющие элементы. Вначале Яара и впрямь, видимо, пыталась прислушиваться, следя за каждым движением на сцене, но постепенно ее внимание стало рассеиваться, она начала с любопытством озираться, разглядывать присутствующих, и Молхо, состроив скорбную мину — мол, ничего не поделаешь, — тоже перевел взгляд со сцены на пол, лениво рассматривая просевшие каменные плитки под ее запыленными туфлями и эти ее аккуратно подвернутые носки, стойко пронесшие свою девственную белизну сквозь все испытания этого дня. Потом его взгляд поднялся по ее ноге, прямой и тоже девственно белой, по всей длине которой завивались светлые волоски, и недовольная гримаса исказила его лицо. «Как можно поцеловать женщину с такой растительностью на ногах?» — угрюмо подумал он. Но увидел, что она смотрит на него, и тут же улыбнулся ей в ответ. Интересно, она тоже размышляет о нем как о мужчине и разглядывает его исподтишка? И что же она по этому поводу думает? Ее приподнятый живот дышал как бы сам по себе, чуть поднимаясь и опускаясь, как будто бы ее неродившийся зародыш тоже грустно вздыхал, подавленный сложными пассажами этого изысканного трио, надумавшего играть столь претенциозную музыку в полуобморочную от духоты летнюю ночь. «У тебя опять болит голова?» — мягко прошептал он. «Да, — сказала она, удивившись его диагностической проницательности. — Уже несколько часов, как началось, а сейчас вдруг прихватило».
В перерыве он вывел ее в сад и усадил в прохладном углу, на каменной скамье под густым деревом, и она села, откинув голову, с серым, измученным от боли лицом. Он пошел принести ей стакан воды, с удивлением сознавая, что ее боль не вызывает у него привычного деятельного возбуждения, а только пугает. Вернувшись, он увидел, что она курит, по-прежнему откинувшись на спинку скамьи и
тяжело прикрыв глаза. Он осторожно поинтересовался, недавние это у нее головные боли или хронические. «Уже несколько лет», — нехотя ответила она, не открывая глаз. «Тогда нечего беспокоиться, — заверил он ее, — хотя стоит все-таки сделать при случае рентген головы, просто для полного спокойствия. Рентген — это процедура легкая и безболезненная».
