Тем временем мать Шимони, которая не знала русского языка, стала расспрашивать самого Молхо — откуда он и кто его родители? Быстро выяснилось, что она хорошо знала в Иерусалиме его бабушку и тетку со стороны отца, и это так впечатлило Молхо, что он, в свою очередь, стал расспрашивать ее. Оказалось, что она лишь несколько недель назад приехала из Иерусалима, чтобы скрасить одиночество сына. «У него нет детей?» — спросил Молхо. «Разумеется, есть, — ответила она, — но они уже взрослые и женатые. Очень удачные дети, но тоже ужасно занятые, как и отец». — «А где его жена?» — спохватился Молхо. «Увы, — сказала старушка, — она умерла несколько лет назад». — «И он с тех пор не пробовал жениться?» — сочувственно поинтересовался Молхо. «Нет, — ответила мать, глядя на него с легкой грустью. — Мужчине не так легко найти новую жену». — «Вы совершенно правы! — Молхо так энергично покачал головой, что его чай чуть не расплескался. — Все думают, что это просто, а это совсем не просто. Вот я, например, — сказал он, и его глаза вдруг увлажнились и заблестели, а рот искривился в горькой улыбке, — я сам потерял жену около года назад». Но к его удивлению, оказалось, что она уже знает об этом. Можно было подумать, что это у него на лбу написано. Но он настойчиво продолжал: «В нашем случае это был рак. Совершенно неизлечимый. Началось в одной груди, потом перешло на вторую, а потом и дальше…» Его тянуло на подробности, но она молча кивнула, как будто знала и об этом. Видимо, маленькая русская действительно рассказывала вчера о нем.
Молхо разочарованно замолчал и повернулся к Шимони и его гостям, увлеченно слушавшим рассказ его русской спутницы, который Шимони сжато, в самых общих чертах, переводил для венцев на немецкий. Сам Шимони казался чрезвычайно возбужденным, видимо, Нина Занд ему нравилась. Слегка обиженный тем, что его оставили наедине со старухой, как простого сопровождающего, Молхо тоже потребовал перевода, и Шимони перевел ему на иврит некую выжимку из выжимки. Оказалось, что вначале от нее потребовали подписать декларацию против Израиля, что она вполне готова была сделать, но в последний момент передумали и стали расспрашивать ее о пребывании в центре абсорбции — их почему-то особенно интересовали эфиопские евреи, потом послали к какому-то другому чиновнику, от него к третьему, и все они обращались с ней приветливо и даже с некоторым одобрением, явно хотели ей помочь и столь же явно не знали, как это сделать. «Что я вам говорил?! — радостно воскликнул Шимони. — Они просто не способны на неординарные решения!» И он поднялся с места и принялся возбужденно ходить по салону. Австрийцы тут же согласились с ним и, улыбаясь, стали добавлять что-то свое.
Молхо вначале кивал, пытаясь понять, о чем они говорят, и даже изложить свои собственные соображения, но вскоре выпал из разговора и сидел, уныло глядя на свою несостоявшуюся реэмигрантку, — она мрачно сжимала в руках пустую рюмку, и его вдруг охватило ощущение, что он обязан что-то немедленно предпринять. Он резко поставил на стол чашку и поднялся с намерением распрощаться. «Куда вы спешите?» — слегка обиженно удивился Шимони. «Нет, нет, мы уже доставили вам достаточно хлопот», — решительно возразил Молхо, добавил что-то насчет необычно теплой венской осени и подал своей спутнице знак присоединиться. Отвесив поклон старушке и двум австрийцам, он направился к выходу. У лифта Шимони вдруг придержал открытую дверь, как будто не желая так быстро их отпускать, и стал расспрашивать Молхо, что он делал весь день. «Гулял в Венском лесу, как вы мне посоветовали, — ответил Молхо, — и действительно получил удовольствие. Но в зоопарк все-таки не заглянул». — «Жаль», — сказал Шимони и спросил, какие у них планы на будущее — останутся они еще погулять по Вене или торопятся обратно в Израиль. «Нет, я не намерен торопиться, — раздраженно ответил Молхо, задетый тем, что он говорит о них, как о паре. — Если уж мы забрались так далеко, то я хотел бы попробовать другие пути, не такие формально-бюрократические, как сегодня».
На рассвете, все еще дрожа от волнения. Молхо вышел из своего номера с чемоданчиком в руках и сильно постучал в дверь ее комнаты. Она появилась на пороге, уже одетая и немного нервная. Ее вещи уже были сложены. «Вот, — похвалил себя Молхо, — стоило мне принять твердое мужское решение, и она стала послушной», — и, нисколько не церемонясь, вошел в ее комнату, выволок сундук за позолоченную ручку, втащил его в лифт, а внизу, на глазах у изумленного дежурного, потащил прямо по коврам к выходу, про себя размышляя: «Почему они все-таки скрыли от меня факт существования этого сундука? Если бы они меня предупредили, я бы приделал к нему колесики, хотя бы два, и того было бы достаточно».
Теперь, однако, у него не было времени даже для установки одного. Время поджимало так, что он решил отказаться от завтрака, хотя это было включено в цену номера, и уплатил за них обоих, не проверяя счет, только попросив дежурного, чтобы заказанное им такси имело багажник на крыше.
