На вокзале он на мгновение испугался — в этом огромном, наполненном людьми помещении, где все еще стояла холодная ночная сырость, она вполне могла потеряться; но, когда он строго помахал ей пальцем, предупреждая, чтобы она не вздумала снова исчезнуть, ее глаза наполнились слезами обиды, и она испуганно пошла за ним следом, стараясь не отставать ни на шаг, пока он высматривал их поезд, время от времени оборачиваясь посмотреть, следует ли за ними носильщик с сундуком. Они нашли свой поезд, вагон и купе и даже сумели общими усилиями поднять сундук на верхнюю полку, и — о чудо! — сундук улегся так точно, как будто полка была создана специально для него. «Ну конечно, это ведь старый железнодорожный сундук, как я не сообразил!» — обрадованно сказал себе Молхо, но его радость была недолгой, потому что пожилой кондуктор тотчас потребовал, чтобы они стащили сундук обратно. После ожесточенной перепалки и попыток убедить его, что сундук не представляет опасности для сидящих под ним пассажиров, им все-таки пришлось спустить свою поклажу вниз, но сунуть сундук под полку для сиденья оказалось невозможно, а на сиденье он занимал все свободное место, так что Молхо был вынужден в конце концов оттащить проклятую кладь в багажный вагон, шедший за паровозом, где на нее наклеили желтый ярлык и потребовали с владельца целый шиллинг, впрочем дав ему на этот шиллинг специальную квитанцию.
Возвращаясь в свое купе, он вдруг снова испугался, не исчезла ли она, но его опасения оказались напрасными — она послушно ждала его на том же месте, где он ее оставил. Первый утренний свет падал на ее лицо. «То ли она действительно немного похорошела, то ли я уже начал к ней привыкать», — подумал он и подмигнул ей с улыбкой. За окном проходили торопившиеся к поезду пассажиры. В купе было тихо, и Молхо казалось, что в этой тишине еле слышно звучит какая-то далекая, прозрачная музыка, доносящаяся то ли из поезда, то ли со станции. Он позволил себе прикрыть глаза. Бессонная ночь, полная суетливой беготни, хлопот, разговоров и беспокойства, была позади, и он чувствовал себя хоть и усталым, но довольным. «Ну вот, — снова обратился он мысленно к теще, ради которой, собственно, и пробегал всю эту ночь, — теперь вы не сможете утверждать, будто я не старался». Все еще сидя с закрытыми глазами, он почувствовал, как под вагоном со скрежетом освобождаются тормоза и начинают мягко постукивать колеса. Ему не хотелось смотреть, как уходит назад платформа, — он был уверен, что, открыв глаза, немедленно встретит взгляд своей спутницы. «Всему свое время», — думал он, отдаваясь дреме под убаюкивающий стук колес на стыках рельсов. Сквозь сон он слышал, что она тихо поднялась и вышла из купе, но теперь это его не встревожило. «Пусть себе гуляет, сколько ее душе угодно, — думал он с расползающейся по лицу улыбкой. — Поезд — это единственное место, из которого она никуда не может исчезнуть».
Когда он проснулся и вышел в вагон-ресторан, то увидел, что она сидит там, болтая по-русски с каким-то солдатом. Он прошел мимо нее, сделав вид, что они незнакомы, заказал себе большую чашку кофе, вернулся в купе, достал из чемоданчика «Анну Каренину», твердо решив на этот раз закончить чтение. Он посчитал, сколько страниц ему осталось, и подумал, что если читать по пять страниц в час, то за восемь часов, оставшихся им до Берлина, он как раз успеет дочитать книгу.
