Близилась полночь. Студент, устало закрыв книги, разложил себе на полу матрасик и начал гасить свет, и Молхо поднялся на кряхтевшем от старости лифте на второй этаж, вошел в свою комнату и с радостью убедился, что там абсолютно темно и пахнет теплом невинного и доверчивого сна. Он беззвучно снял туфли и, опустив голову, воровским движением извлек из чемодана свою пижаму, не переставая искоса поглядывать на спящую под одеялами женщину. Оставила она ему место или придется ее подвинуть? Нет, она, кажется, не вторглась на его территорию. Но тут, словно охлаждая его оптимизм, молодая женщина беспокойно зашевелилась. Он торопливо скрылся в ванной комнате, закрыл за собой дверь и включил свет. Здесь стоял густой пар, затянувший зеркало таким непроницаемым туманом, что ему пришлось протереть его полотенцем, чтобы убедиться, что это именно он стоит посреди маленькой комнатки, все еще хранящей следы недавней бурной деятельности — на трубах отопления были бесстыдно развешаны несколько пар трусов и одинокий лифчик. Он пощупал трусы, чтобы проверить, высохнут ли они до утра, и убедился, что высохнут, потом разделся, но вдруг вспомнил, что еще не принял свой обязательный ежедневный душ. Страшась разбудить свою спутницу, он подумал было на сей раз отказаться от этой процедуры, но верность покойной жене заставила его все-таки открыть кран душевой, в робкой надежде, что звуки текущей воды не проникнут сквозь закрытую дверь. Вытершись, он надел пижаму и вдруг заметил, что на ней не хватает нескольких пуговиц. «Нет, надо было все-таки поискать вторую комнату, хотя бы в другой гостинице», — с горечью подумал он. Но было уже поздно доставать иголку с ниткой, и он потушил свет, в темноте нащупал кровать, на мгновенье со страхом увидев, что ее глаза открылись навстречу ему — но тут же закрылись снова. Места для него оказалось предостаточно, хотя в некоторых углах отведенной ему территории он обнаружил теплые следы ее недавних, хотя, скорее всего, непреднамеренных вторжений. Он повернулся к ней спиной и свернулся калачиком. «Ну, что ж, будем надеяться, что ночь промелькнет быстро, — подумал он, наслаждаясь глубокой тишиной вокруг. — Хорошо, что здесь ночуют индийцы, а не греки или соотечественники-израильтяне, уж те-то наверняка не дали бы уснуть своим шумом!» Он услышал ее слабое, с легким похрапываньем, дыхание, и, хотя это не был громкий, с присвистом, храп, Молхо испытал потрясение — вот уже год, как он спал в полной тишине, даже шелеста не раздавалось рядом. «Ну, ничего, переживем, — подумал он. — И так можно заснуть».
Но заснуть ему никак не удавалось. Он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к ее дыханию и размышляя, куда могла подеваться теща. Много лет назад он прочитал в газете, что спать в обнимку с женой полезно для сердца, и они действительно спали так все годы после свадьбы, и ее сердце выдержало до конца. Но во время болезни он понял, что его объятья причиняют ей боль, и перед самым концом, когда им привезли ту большую кровать, он совсем перебрался на более низкий уровень и с тех пор спал в одиночку. Сейчас он вернулся на прежнюю высоту и снова лежал рядом с женщиной, не ниже ее и не выше, и не будь он таким рассудительным, ему следовало бы протянуть руку и коснуться ее белеющего в темноте лица — если ему удастся вернуть ее в Россию, у нее останутся приятные воспоминания. А если нет? Такое прикосновение и вообще вся эта ночь — это ведь почти обязательство! И если вдуматься — переспать с женщиной, не имея с ней общего языка, никакой возможности разговаривать, — в этом есть что-то животное. «Ну что бы ей хоть немного выучить иврит в том ульпане?» — сокрушался Молхо, украдкой растирая под одеялом голые ступни друг о друга, чтобы согреть их. Странно — в комнате было тепло, даже жарко, а ноги у него зябли.
