Но куда же все-таки подевалась теща? Может, она тоже обладала талантом исчезать в самый неподходящий момент? Он вспомнил тот летний полдень, семь лет назад, когда они сидели вместе возле операционной во время первой биопсии, и вдруг теща поднялась и исчезла, оставив его одного. И врач вышел много раньше, чем он думал, остановился перед ним в своем светло-зеленом халате и сообщил, что результаты биопсии положительны и грудь необходимо удалить, но вместо того, чтобы вернуться в операционную, вошел в маленький кабинет рядом с ней, и Молхо, который все это время отказывался смириться с такой возможностью, ошеломленно заметался в поисках тещи, чтобы рассказать ей о заключении врача и спросить ее мнение, — но она как будто исчезла насовсем. Он вернулся к операционной, врач, к его удивлению, все еще сидел в маленьком кабинете, пил кофе и проглядывал разложенные на столе рентгеновские снимки — то ли ждал ответа Молхо, то ли просто отдыхал перед операцией, Молхо так и не узнал этого, — он не стал ждать, постучал в дверь кабинета, вошел и стал умоляюще бормотать: «Если нет выхода… Вам виднее… Мы полностью в ваших руках… Главное, чтобы удалить все до конца…» Врач с любопытством посмотрел на него, допил кофе, резко поднялся и молча, не оглядываясь, вернулся в операционную. Полуденное солнце освещало стену, у которой он стоял, белую, как грудь его жены, которую Молхо вдруг увидел отделенной от тела, одинокой и такой несчастной, что ему захотелось войти вслед за врачом и попрощаться с этой знакомой белизной последним из своих бесчисленных поцелуев, но это было уже невозможно, и он в отчаянии бросился искать тещу, чтобы сообщить ей горькую новость и поискать у нее утешения, но ее нигде не было, и он долго бегал по коридорам, пока наконец обнаружил ее совсем в другом отделении — она сидела на скамье со своей старой больной подругой, с улыбкой слушая ее, а когда увидела Молхо, повернулась к нему всем телом и застыла в ожидании, но у него уже не было слов, он впервые в жизни был так сильно разгневан на нее, и он просто рассек рукой воздух, как будто отрубал что-то невидимое.
Он снова закрыл глаза, пытаясь унять бушевавшее в нем возбуждение. Его снова уносил тот поток, в котором он плыл уже несколько месяцев. Куда он несет его, к какому предназначению? А может, он просто безвольно плывет по течению без всякой цели? Что-то вдруг подсказало ему, что его спутница не спит — ее ровное дыхание нарушилось, и все ее теплое тело как будто напряглось и застыло. Да, это несомненно, она проснулась! В последние месяцы болезни жены он научился угадывать ее пробуждение раньше, чем она открывала глаза. «А что, если она прикоснется ко мне?» — со страхом подумал он. Все эти три дня она ничем не выдавала, что он ей как-то особенно нравится. Как будто все ее мысли были только о возвращении на родину, а он, Молхо, был для нее только удобным транспортным средством. Наверно, ему следовало сейчас повернуться к ней и дружески приободрить, но он боялся растормошить ее, ведь завтра им предстоял трудный день, и ей нужно было хорошо отоспаться. Он вдруг с удивлением услышал, что на улице идет дождь. Может быть, ее разбудил шум дождя? Тогда она скоро уснет снова, ведь это не какая-нибудь гроза, а просто монотонный дождь, он должен ее убаюкать. Но тут у него за спиной раздался вздох и зашелестело натягиваемое одеяло. «Может быть, ей хочется обнять меня, чтобы быстрее заснуть?» — подумал Молхо с некоторым беспокойством, потому что это означало, что он обязан что-то предпринять. Но за его спиной снова раздался вздох, и вдруг она рывком села на кровати, подтянув под себя ноги.
«Если она захочет ко мне прикоснуться, так тому и быть, — сказал он себе. — В конце концов, она ведь знает, что я не сплю и тоже лежу и прислушиваюсь к шуму дождя. Она может меня коснуться». И вдруг он почувствовал, что ее теплая рука действительно ложится ему на затылок. «Я не стану ее останавливать, — думал он. — Нет, я не стану. Я уже не возражаю. Но понимает ли она, что я не возражаю, или все-таки думает, что я сплю?» Он лежал с плотно зажмуренными глазами, свернувшись, как зародыш, но уже не уносимый потоком, а безвольный и мертвый, удерживаемый лишь сильными мускулами приговоренного, бесплодного лона. Маленькая теплая мягкая рука погладила его по затылку, как будто он был больной, или ребенок, или, может быть, больной ребенок, а потом он услышал, как она соскользнула с кровати, и сказал себе: «Я не стану возражать, если она придет ко мне», но она не пришла, а направилась в ванную комнату, закрыла дверь и затихла там, не зажигая света.
