– А вместо этого все происходит так, как будет завтра. У нас, черт возьми, так мало орудий, что нас используют как малоподвижное бронированное средство доставки пушек. А как только ты останавливаешься и принимаешься изображать легкую артиллерию, ты теряешь подвижность, которая худо-бедно обеспечивает твою безопасность, и тебя начинают прицельно расстреливать из противотанкового оружия. А если не это, так мы вообще становимся чем-то вроде железных детских колясок для перевозки пехоты. И в конце концов уже не знаешь, коляска ли довезет тех, кто внутри, или им самим придется толкать ее. И никогда не знаешь, будет ли кто-нибудь позади тебя, когда ты доберешься до места.
– Сколько танков сейчас у бригады?
– По шесть на батальон. Всего тридцать. Но это теоретически.
– Ты бы все-таки пошел выкупался, а потом поедим.
– Ладно. Только не надо опекать меня и думать, что я чего-то боюсь, потому что я ничего не боюсь. Просто устал и захотелось поговорить. И духоподъемных разговоров не надо, для этого у нас есть политический комиссар, и я сам знаю, за что воюю, и ничего не боюсь. Но мне хотелось бы, чтобы нас использовали с умом и более эффективно.
– С чего ты взял, что я собираюсь поднимать твой дух?
– Вид у тебя такой.
– Я просто хотел узнать, не нужна ли тебе девушка, вместо того, чтобы вести жалобные разговоры о смерти.
– Нет, никакие девушки мне сегодня не нужны, а жалобные разговоры я буду вести сколько хочу, пока это никому не мешает. Или тебе мешает?
– Пошли, примешь ванну, – сказал я. – И можешь вести настолько жалобные разговоры, насколько тебе хочется.
– Как ты думаешь, кто был тот коротышка, который разглагольствовал так, будто слишком много знает?
– Понятия не имею, – сказал я. – Но постараюсь выяснить.
– Он на меня тоску нагнал, – сказал Эл. – Ладно, пошли.
Пожилой лысый официант отпер дверь и выпустил нас на улицу.
– Как там наступление, товарищи? – спросил он уже на пороге.
– Все нормально, товарищ, – ответил Эл. – Все хорошо.
– Слава богу, – сказал официант. – Мой сын воюет в Сто сорок пятой бригаде. Вы с ней не сталкивались?
– Я танкист, – сказал Эл. – А этот товарищ снимает кино. Ты не бывал в Сто сорок пятой? – обратился он ко мне.
– Нет, – сказал я.
– Они на Эстремадурской дороге, – сказал пожилой официант. – Мой мальчик – политический комиссар пулеметной роты. Это мой младший. Ему двадцать лет.
– А вы в какой партии состоите, товарищ? – спросил его Эл.
– Ни в какой, – сказал официант. – А мой сын – коммунист.
– Я тоже, – сказал Эл. – Наступление, товарищ, еще не достигло решающей стадии. Оно идет очень трудно. У фашистов очень сильные позиции. Вы, здесь, в тылу, должны держаться так же стойко, как мы там, на фронте. Возможно, нам не удастся взять их позиции сейчас, но мы уже доказали, что имеем теперь армию, способную наступать, и увидите: она себя еще покажет.
– А на Эстремадурской дороге, – спросил пожилой официант, все еще придерживая дверь, – там очень опасно?
– Нет, – сказал Эл. – Там сейчас спокойно. Вам незачем волноваться за вашего сына.
– Благослови вас господь, – сказал официант. – Спаси и сохрани.
Когда мы очутились на темной улице, Эл сказал:
– Господи Иисусе, какая политическая каша у него в голове.
– Он хороший человек, – сказал я. – Я давно его знаю.
– Да, вроде, хороший, – сказал Эл. – Но политически подковаться ему необходимо.
Мой номер во «Флориде» был набит битком. Играл патефон, в воздухе висел дым, на полу играли в кости. Поток желающих помыться товарищей не иссякал, и в комнате пахло дымом, мылом, нестиранной одеждой и паром из ванной комнаты.
Испанка по имени Манолита, очень аккуратно и скромно, хоть и не без претензии на французский шик одетая, очень веселая, с большим чувством достоинства и холодным взглядом близко посаженных глаз, сидела на кровати и разговаривала с английским журналистом. Если не считать патефона, было не слишком шумно.
– Это ведь ваша комната, если не ошибаюсь? – спросил английский журналист.
– Она зарегистрирована на мое имя, – сказал я. – Иногда я в ней сплю.
– А виски чей? – спросил он.
– Мой, – сказала Манолита. – Одну бутылку они уже выпили, я принесла другую.
– Молодец, дочка, – сказал я. – За мной три.
– Две, – сказала она. – Та была в подарок.
На столе рядом с моей пишущей машинкой стояла огромная наполовину открытая банка консервированной ветчины, розовой, с белой каемкой сала; время от времени кто-то подходил, отрезал ломтик перочинным ножом и возвращался к игре. Я тоже отре́зал.
– Твоя очередь в ванную следующая, – сказал я Элу, который разглядывал комнату.
– Здесь симпатично, – сказал он. – Откуда ветчина?
– Мы ее купили у интенданта одной бригады, – сказала Манолита. – Смотрите, какая она нежная.
– Кто это – мы?
– Мы с ним, – сказала она, кивая на английского корреспондента. – Правда он милый?
– Манолита очень любезна, – сказал англичанин. – Надеюсь, мы вас не стесняем?
– Ничуть, – сказал я. – Возможно, позднее мне захочется поспать, но это будет еще не скоро.
– Мы можем перейти в мой номер, – сказала Манолита. – Вы ведь не сердитесь, Генри?
