– Значит, договорились? – с нарочитой горячностью хлопнул он по столу ладонью. Потом хлопнул другой: – Чтоб их всех разорвало!
Женщина при каждом ударе вздрагивала; она ни за что на свете не осмелилась бы перечить этому человеку, чье лицо пылало сейчас от гнева.
«Вот и ладно, – подумал про себя трактирщик. – Теперь точно рта не раскроет. Она женщина неплохая, только надо уметь с ней обращаться».
– Убери тетрадь, – резко сказал он.
Женщина послушно поднялась и, только дойдя до двери, заметила:
– А кричать вовсе не обязательно.
– Ну-ка, цыц, – гаркнул дружище Бела и снова опустил на стол могучую ладонь.
«Порядок, – подумал он, откинувшись на спинку стула, когда женщина удалилась в комнату. – Нормальная баба, только слегка глуповата. Ничего, мы ее попозже приласкаем».
Вернувшись, она робко взглянула на мужа. Отошла к печке, убрала молоко и кофе. Трактирщик удовлетворенно следил за ее движениями.
– Если я что сказал, значит, так и будет, и никаких препирательств, – сказал он решительно, но стараясь не слишком повышать голос.
Жена молча занималась делами. Когда она кончила прибираться, он позвал:
– Подойди-ка!
Женщина подошла. Он привлек ее к себе:
– Нам нельзя поступить иначе, единственная моя. Не стоит жалеть этих пятидесяти пенгё. Так этот мир устроен. И придется выкручиваться, чтобы держаться на плаву.
– Как он там ни устроен, – ответила женщина, – дерьмо собачье – этот твой мир. Все время выкручиваться, будто ты преступник. Какое же это дерьмо, скажу я тебе.
– А что делать? Не я же все это придумал. Чтоб ему провалиться, этому миру!
– Ну вот скажи мне, – вздохнула женщина, – разве все это не мерзость? Я теперь говорю не о деньгах, деньги – тьфу. Я обо всем в целом. Ну как это назвать?
– Мерзостью, – ответил трактирщик. – Все так, как ты говоришь, но сделать мы можем только одно: приспособиться. Приспособиться или подохнуть. Так было, так есть и так будет. А что еще остается? Стену лбом прошибать? Ну уж нет. Или с утра до вечера презирать себя за то, что приходится так поступать? Какой в этом смысл? Я хочу жить своей маленькой рядовой жизнью, не причиняя никому вреда. Разве я приношу кому-то вред? Нет. Сижу тихо и не высовываюсь. Хотя мог бы совсем другой жизнью жить. Еще как мог. А приходится жить так, как дозволяется. Каждый день жизнь ставит передо мной вопрос: что будешь делать, чтоб на плаву удержаться? Ну и как мне тут быть, скажи?
Привычным торопливым движением он принялся гладить жену по спине:
– А жизнь все-таки славная штука, мой поросеночек. Скажи, правда славная? А?
Он повернулся на стуле и сжал жену между коленями. Второй рукой нырнул ей под халат и двинулся вверх, вместе с рукой поднимая халат, пока не обнажились мощные бедра.
– Нет от нас ничему и никому вреда, голубка моя, – хрипло проговорил он. – Никого мы не обижаем. Только и дураками быть не хотим. Нет уж.
Он все теснее прижимал к себе женщину:
– Иди же, мой поросеночек, иди к своему Томотаки. Ну ясно же, что не к Дюдю. С ума мы еще не совсем сошли. Иди, моя звездочка.
Женщина расстегнула халат и подставила мужу роскошную грудь. Глаза ее закрылись.
– Э нет, с ума-то мы не сошли, – сказал он. – Кое на что разумения нам хватает. Тоже мне шутники.
Господин Швунг, книжный агент, распростившись через несколько кварталов с Дюрицей, подождал, пока часовщик скроется в клубах тумана, и, вместо того чтобы повернуть направо, в сторону дома, осторожно, чтобы не услышал удалявшийся Дюрица, пошел назад – туда, откуда они пришли.
Вскоре он услышал, как трактирщик опускает защитные жалюзи, после чего на улице все стихло.
– Вот и отлично, – пробормотал он. – А то пришлось бы мне в этот туман кружить по соседним улицам, чтобы не попасться на глаза дружищу Беле.
Он быстро прошмыгнул мимо трактира и посмотрел на свои часы. Было без десяти минут десять.
– Поспешим, Лацика, поспешим.
Прижимая к себе портфель, он надвинул шляпу на лоб.
