Он остановился и зажмурил глаза. На лице отразились неподдельные чувства. Он вполголоса, с нажимом на каждое слово произнес:
– Если в тебе осталась хоть капля человечности и порядочности, ты сегодня же с этим покончишь. То, как ты поступал до сих пор, – подлость.
Он двинулся дальше, продолжая бормотать:
– Прости меня… Прости своего мужа… Он слаб, но безмерно любит тебя, так же сильно любит, как любил когда-то… И вы тоже, дружище Бела, мастер Дюрица и старина Ковач… простите!
Миновав еще два-три дома, он остановился, оглянулся по сторонам и вошел в слабо освещенный подъезд. На цыпочках прокравшись на второй этаж, он приник к двери и нажал кнопку звонка.
– Только раз, – прошептал он, – этот единственный раз дай мне сил, Господи! – Он услышал, как в замочной скважине тихо повернулся ключ, и повторил: – Только раз, сегодня.
Войдя, он поставил портфель у стены.
– Тебя никто не заметил? – услышал он рядом с собой.
– Никто, – ответил он, чувствуя, как бешено колотится сердце, и застыл на месте.
– Ну? – донесся до него женский голос – тихий, вкрадчивый и вместе с тем недовольный, капризный и нетерпеливый, как у ребенка.
«Ничего ведь не изменится, если я поцелую ее, – подумал он. – Хотя, наверное, надо бы проявить решимость с первой минуты. А с другой стороны…»
Он наклонился и поцеловал женщину.
– Я ждала, – сказала она и прижалась к мужчине.
Швунг ощутил вкус ее губ, ее шепот щекотал лицо. Он почувствовал, как мир поплыл перед глазами.
– Сними пальто.
Он снял шляпу, пальто и отдал женщине.
– А портфель?
– Здесь, душа моя, у стены.
– Зачем ты его туда поставил?.. Ой, да он мокрый! Неужто дождь?
– Нет… – ответил он, – просто туман… туман на улице…
Он почувствовал, как ее губы коснулись его подбородка:
– Озорник… чем ты его опять набил? Вон тяжелый какой!..
– О да! – отозвался Швунг и подумал: «Боже праведный!..»
– Ну, пойдем… Ты, кажется, весь продрог…
– Довольно холодно, – сказал он.
Он не сопротивлялся, когда женщина взяла его за руку и, отворив дверь, ввела в комнату.
«Боже… Боже…»
Возле постели горел ночничок. Потрескивала печь, распространяя по спальне волны приятного тепла.
– Ну? – сказала она и встала напротив мужчины. Это была высокая стройная блондинка, с серыми глазами, пухлыми, жадными губами, на шее у нее висела тонкая золотая цепочка, в вырезе халата виднелся краешек черной кружевной сорочки. – Может быть, поздороваемся? Ах ты, чудак мой.
«О, Господи, – думал Швунг. – Вот бестия. Но корейку я ей ни за что не отдам. Корейку – ни в коем случае. Об этом и речи не может быть!»
Женщина приникла к нему.
«Корейку – да нипочем». – Швунг обнял ее. Мир опять поплыл перед ним. Когда она вывернулась из его объятий, он еще какое-то время стоял на месте, чувствуя головокружение. Взгляд его упал на кровать, освещенную мягким и теплым светом лампы.
«Господи… Господи…»
Женщина уже подошла к столу, высоко подняв брови и вытянув трубочкой губы, она открыла застежку портфеля.
– О Боже! Лацко. Не может быть! – Она захлопала в ладоши. – Лацко! Это невозможно. И это все мне? – Она подбежала к мужчине и обхватила его за шею:
– Лацко! Ты просто волшебник!..
И стала осыпать мелкими поцелуями его лицо, глаза, уши, а потом звонко чмокнула в губы. – Грудинка! Не может быть!
Оставив мужчину, она вернулась к портфелю. Присев на корточки, раскрыла его пошире и заглянула внутрь. И вот уже вытащила наружу еще один сверток:
– Корейка? О, мой Лацко. Неужели и правда корейка?
Швунг замер на месте, чувствуя, что куда-то проваливается, и мир вместе с ним.
– Душа моя, – проговорил он охрипшим вдруг голосом. – Душа моя… – снова начал он.
– Лацко, Лацко! Это просто немыслимо. – Она вновь подбежала к мужчине и обняла за шею. – Ты самый лучший на свете.
– Душа моя…
– Ты мой золотой, ты мой сладкий. Лацко! – Она обхватила его лицо ладонями. – Чей ты, Лацко? А ну-ка скажи! Чей Лацко? – чмокнула она его в лоб. – Иди, сядь сюда, к печке. Видишь, как я для тебя натопила.
Она подтащила его к печке, усадила в кресло и, забравшись к нему на колени, снова поцеловала в лоб. – Я отнесу мясо в кухню и мигом вернусь, дорогой, – сказала она, целуя его в шею.
Швунг склонил голову набок и закрыл глаза: «Господи… Господи…»
– Минуточку, я сейчас вернусь, – повторила она, – и согрею тебя. Хорошо? Ты ведь хочешь, чтоб я тебя согрела?
– Я пропал, – вслух сказал Швунг, оставшись один. – Пропал… Окончательно.
Он вытянул ноги и закрыл глаза.
– Пропал окончательно. – Он поднялся, шагнул к столу и, опершись на него руками, уронил голову: – Ну ладно, как я решил по дороге сюда, сегодня скандала не будет. Сегодня… в последний раз. В конце концов, я заслужил. И вообще, раздобуду я завтра грудинку и корейку опять раздобуду, тогда и отнесу домой. За собрание Маколея я в любое время разживусь грудинкой у ветеринара.
Он обернулся и посмотрел на кровать. Снял часы, затем пиджак, повесил его на спинку стула.
– Господи, Господи, – повторил он опять, присев на кровать, чтобы снять ботинки. – Как же верно, что нет более несчастного создания, чем человек.
