– Между тем никакой это не конец. Скорее начало. Это значит, что ты здорова, организм твой в порядке, ты развиваешься. Никаких отклонений у тебя нет. Какой была, такой и останешься, только теперь ты начнешь расти и, возможно, у тебя появятся ощущения, каких до сих пор не было. Какие именно, этого я рассказать тебе не могу, и вполне возможно, что так думаю только я. Может быть, ты почувствуешь даже что-то вроде гордости, но это не беда. Как бы тебе сказать… – Он задумчиво посмотрел на волосы девочки, потом перевел взгляд на ее руки и крепко сжал их в своих ладонях: – Жизнь подала тебе весть о себе, точнее, о том, зачем ты нужна в этом мире. Зачем живешь на земле. О том, что когда-нибудь ты тоже станешь одной из тех, кому мы обязаны всем. О том, что когда-нибудь и ты станешь мамой. Той, кого мы почитаем больше всего на свете. Перед кем человечество склоняет голову и перед кем мы, мужчины, всю жизнь чувствуем себя детьми. Ты станешь матерью. И все поймут, что счастье можно обрести только в том, чтобы делать тебя счастливой, избавлять тебя от печали. В том, чтобы оберегать и лелеять тебя, потому что тем самым они берегут и лелеют самих себя, – и грешат перед самими собой, если плохо с тобой поступают. И для всякого будет наказом жить согласно твоему закону, самому строгому и требовательному из всех. Согласно твоему закону, который гласит, что жизнь должна существовать ради жизни, ради жизни должен совершаться каждый поступок и каждое наше движение должно служить сохранению жизни. Для всех будет долгом жить на земле так, чтобы ничто не печалило и не обижало тебя, чтобы не преследовали тебя ни беды, ни страхи и чтобы ребенка, который в тебе зародится и которого ты будешь вынашивать под сердцем, тайная, сокрытая в крови память одаривала лишь красотой и добром. В соответствии с этим наказом ты вырастешь, и этот наказ передашь людям! – Он взял лицо девочки в ладони и посмотрел ей в глаза: – А то, что ты видишь сейчас, то, что сейчас происходит на свете, об этом ты помнить не будешь. Жизнь победит, потому что иначе не может быть. А то, что запомнишь, что сохранится в памяти, пойдет на пользу всем нам. Потому что ты видела зло и, значит, сможешь различить его в будущем. Ты сможешь распознать его быстрее, чем все остальные. Твое сердце зайдется от страха и твой вопль вырвется прежде, чем у других людей. Ты заметишь зло, как только оно высунется из своей берлоги, когда глаза остальных еще не будут способны его различить и не увидят вокруг ничего подозрительного. Ты услышишь его дыхание, когда уши других будут еще глухи к нему. Ты ощутишь присутствие зла, которого еще никто не заметил. Ты вскрикнешь первой, ты покажешь на него пальцем, пока оно еще прячется, и это ты своим возгласом велишь уничтожить его. И никто не усомнится в предчувствиях твоего сердца, в твоем призыве, ибо все будут знать, что ты – его величайший враг. Так будет и так пребудет в веках!
Девочка посмотрела в лицо мужчине и опустила голову.
– Ты веришь в это? – спросил Дюрица.
Девочка не ответила.
– Веришь?
Она сжала губы, и по губам, по всему лицу пробежала дрожь. Чистое, целомудренное лицо ее теперь исказилось, ресницы дрогнули, и веки закрылись. Девочка заплакала и потрясла головой – нет, она в это не верит. Содрогаясь всем телом от внезапных рыданий, она опустилась на пол и уткнулась головой в колени Дюрицы. Ладонью она зажимала себе рот, чтобы никто не услышал ее плача.
Дюрица положил ей на голову руку и тихо заговорил, тоже борясь со слезами:
– Ты должна в это верить. И должна знать: то, что творится на свете, пройдет. Рассеется без следа. То, что сегодня творится, идет против человека. Но человек добр! Поэтому всякое зло проходит. Зло человеку чуждо в той же мере, как чужда болезнь, от которой мы выздоравливаем и которая лишь тогда побеждает нас, когда мы не бережемся.
– Я ни во что не хочу верить, – сказала девочка, захлебываясь в рыданиях. – Я хочу умереть. Люди злые и бессердечные. Я не хочу жить.
Дюрица встал и привлек к себе девочку. Подождав, пока она перестанет плакать, он отвел ее к дверям комнаты.
– Иди спать, малышка. И да простит нас всех Бог!
Он открыл дверь. Когда в комнату проник свет, стали видны детские кроватки, поставленные одна за другой вдоль стен. Еще две, сдвинутые, стояли посередине комнаты. Через приоткрытую дверь пахнуло теплом детских тел.
– Укрой как следует Арлекино, – шепнул Дюрица.
Он и сам подошел к ближайшей кроватке. Под одеялом, уткнувшись лицом в подушку, сопел черноволосый мальчишка. Дюрица осторожно перевернул его на спину, и перешел к следующей кроватке. Там спал примерно того же возраста мальчик, одеяло с него сползло, рубашонка на спине задралась. Когда Дюрица склонился над ним, он зашевелился и повернулся на другой бок. Оставалось еще девять кроватей. Семь возле стен и две посредине. Одна была пуста, одеяло откинуто, но подушка не смята.
Дюрица подошел к девочке. Та все еще не могла успокоиться. Он погладил ее по голове:
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – прошептала девочка. – Тетради я положила на стол.
