«Я вам вот что скажу. Задумайтесь-ка, что происходит, когда мужчины, сдвинув головы, начинают рассказывать сальные анекдоты. Вы ведь и сами грешите этим за накрытым столом. Задумайтесь: что за этим стоит? А когда люди рассматривают похабные картинки или еще более похабные открытки? Понимаете, что это значит? Вот когда вы, господин Ковач, покупали ту голую женщину из коллекции моего друга, вы знали, зачем это делаете? А когда мимо окон трактира проходит девчонка, невинная малолетка, и вы, переглядываясь-перемигиваясь друг с другом, восклицаете: “Твою мать!” Потом, спохватившись, вы поправляетесь, дескать, ах, какой прелестный ребенок, а сами пялитесь ей вслед так, что глаза из орбит вылезают, и тут же начинаете сыпать похабными анекдотами о том, что делал маленький Морицка с младшей сестренкой и что сказала на это горничная. Вы, конечно же, знаете, что это значит. Знаете. Но все же, друзья мои, погодите еще секунду. Вот пьете вы в этом трактире свой шпритцер – а почему не дома? В тепле и уюте, рядом с любящей вас супругой? Почему кабак для вас лучше, позвольте спросить? Только имейте в виду, что дядюшка Кирай тоже не сегодня родился и не с луны к вам свалился. За винишком с содовой вы рассказываете друг другу об амурных своих приключениях. О шашнях, иными словами, чего уж там. Истории о былых похождениях сыплются как из рога изобилия, и скажите, пожалуйста, когда вы заканчиваете очередной рассказ, что означают эти вздохи «э-эх!» и почему у вас перехватывает дыхание и вы смотрите вдаль затуманенными глазами, как тот тип на известном рисунке Домье, со взглядом не то молодого теленка, не то мартовского кота. Вас никто не просит рассказывать эти истории. Никто не жаждет услышать: “Вот была женщина!” – или как в сопровождении непристойного жеста вы прищелкиваете языком, а кто-то из слушателей часто сглатывает слюну, как будто у него пересохло в горле. И не надо прикидываться, друзья, будто вы не знаете, что значит, когда за дружеским ужином сосед говорит соседке: “Ради вас, Розика. Ради вас я готов на все. Вы такая красавица!” А потом спохватывается: “Ой, кажется, жена услышала…” И хихикает – а что еще остается? Ну а эта самая Розика наклоняется к соседу и отвечает: “А вы, Геза, дождитесь, когда никто не услышит, тогда и скажете…” Оба краснеют, смущенно оглядываются, хихикают, на какое-то время настроение у обоих портится, ведь так? Ну и что это, позвольте спросить вас, коллега? А потом, уже после шпритцера, кто-то хлопает по столу: “Ну ладно, друзья мои, пора и домой!” И как понимать это “ну ладно”? И почему остальные подхватывают: “Да, конечно, пора”. Разумеется, вы знаете, в чем тут дело. Об этом уже высказал свое мнение Фрейд – только не тот Фрейд, который в сборной по ватерполо играет, как вы подумали, а великий венский писатель, которого у меня хорошо раскупают. А помните, дружище Бела читал вам вслух про этого прохиндея, Виктора Самоши, который средь бела дня украл на почте шестьдесят тысяч пенгё? Что вы на это сказали? “Твою мать!” – не так ли? “Ну, теперь у него никаких забот” – так ведь, братцы? “Если только не поймают” – “А-а, не поймают”. И снова в глазах у вас появилась мечтательность. “Мать твою!” И вы уставились друг на друга, растерянно моргая, как всегда, когда слышите подобные новости, да-да, именно так, голубки́, растерянно. Почему? – хотел бы спросить у вас дядюшка Кирай. И почему вы так убеждали друг друга, что его не поймают? В общем, не торопитесь с выводами, друзья. И поостережемся судить других, так я скажу вам».
Он проходил уже мимо трактира. Рольставни были опущены. На тротуаре виднелись крошки – здесь стряхивали скатерть. Дружище Бела еще спал сном праведника – обычно он посылал жену подмести у дома около шести утра.
«Это я вам говорю и всем остальным, – взглянул Швунг в сторону трактира. – Дружище Бела, не надо ломать голову над вопросом, который задал ваш друг Дюрица. А вы, мастер Дюрица, должны знать, что нам все ясно. Что до меня, то, Господи, я слишком долго жил в бедности и в подчинении у других, чтобы хоть на секунду задуматься, кем бы я хотел стать. Свободным и ничем не стесняемым человеком – вот кем я хочу стать, мастер Дюрица. И я никому не советую спешить с осуждением. Нет, нет, не спешите, букашки. Не спешите, ведь я всех вас видел такими, как только что описал. Вы ведь сами о том же мечтаете. Все вы хотите стать Томоцеускакатити, и тем сильней протестуете, тем яростней отрицаете это, чем отчетливей понимаете, что вам этого не дано».
Вот уже показалась улица, где находился его дом. Он так стремительно повернул за угол – в конце концов, недаром же его прозвали Швунг, – что ему пришлось вмиг очнуться от своих мыслей и осознать: всего через несколько секунд он переступит порог своей квартиры. Он резко остановился и вспомнил, что портфель его пуст, ни грудинки в нем нет, ни корейки, совсем ничего.
