– Сегодня это сделаю я, – успокоил ее Дюрица и открыл дверь в комнату. – А уж с завтрашнего дня ты будешь складывать свою одежду сама. Будешь приносить ее сюда, здесь, на стуле возле твоей кроватки, и будет ее место. А теперь осторожно, чтобы нам никого не разбудить.
– Ой, сколько здесь ребятишек!
– Вот увидишь, какие они замечательные. А это твоя кроватка.
Справа у стены, в ряд с остальными кроватками, стояла узенькая раскладушка. Слева, точно на такой же, положив руки поверх одеяла, мирно спала девочка лет десяти.
Дюрица уложил малышку. Помог пристроить на подушке медвежонка. Потом натянул на обоих одеяло и поцеловал девочку в лоб.
– Тебе удобно?
Та не ответила. Через неплотно закрытую дверь свет падал ей прямо в лицо. Щурясь, она смотрела на мужчину, как только что в кухне.
– Удобно тебе? – снова спросил Дюрица.
Девочка промолчала.
– Почему ты не отвечаешь, удобно тебе лежать или нет?
– А я и так знаю, хоть ты и не сказал, до каких лет надо дорасти, чтобы тебя убили.
– Глупая, – сказал Дюрица. – Если ты мне не веришь, я не буду тебя любить. Спи спокойно.
Хотя у него была еще куча дел, он встал, закрыл дверь и снова присел возле девочки. Пригладил на лбу волосики.
– Аника уже сладко спит.
Он продолжал гладить волосы девочки. Она закрыла глаза. Потом со вздохом прошептала:
– О Господи… Господи…
Повернула голову набок, прижала к себе медвежонка, и вскоре Дюрица услышал ее ровное дыхание. Значит, спит и хотя бы до утра ни о чем не будет думать.
Часы в кухне на стене показывали час ночи. Дюрица сложил вещи девочки, отнес их в комнату и положил на стул возле кроватки. Вернувшись на кухню, выдвинул ящик кухонного стола. Ящик был разделен куском картона на две части. В одной половине, свернутые попарно, лежали черные, серые и бежевые чулки. По другую сторону от картонки лежали другие чулки, выстиранные и ожидавшие штопки. Там же была иголка с нитками. Вытащив это все, Дюрица подошел к печке. Огонь в ней уже погас. Он набросил на плечи пальто и, усевшись на низенькую скамеечку, разложил чулки у себя на коленях. Разобрал по парам, затем натянул один из них на грибок, вдел нитку в иголку и, повернувшись к свету, начал штопать.
На следующий вечер, по обыкновению, дружище Бела вынес бутылку вина и водрузил ее на середину стола. Вытерев руки о фартук, он сел на привычное место.
– А где же наш дорогой Швунг? – спросил столяр Ковач.
– Поди, обожрался вчера грудинки и теперь животом мается. А может, за новой грудинкой бегает, если не распродал еще все свои книги. То, что ему удается выменивать мясо на книги, понять можно – видать, не перевелись дураки, согласные на такой обмен, но откуда он достает столько книг, чтобы все их менять на мясо, – вот это понять труднее. Где здесь торговый оборот? То есть, за товар – деньги, за деньги – снова товар, по возможности еще больше товара.
– Да вы за него не переживайте, – сказал Ковач. – Вы когда-нибудь видели, чтобы такие вот торговые агенты умирали с голоду?
– Такого не видел, а вот как они разоряются, видеть приходилось.
– Я и тут за него не боюсь. Для иных людей чтение – та же необходимость, что покурить или, скажем так, почесаться. Был у нас в армии один сержант, едва в офицеры не вышел, да подкачало образование, аттестата зрелости не было. Так он, представляете, все деньги на книги тратил. И жалованье, и то, что ему присылали из дома. А как получал увольнительную – тут же в библиотеку или, если увольнение выпадало на воскресенье, оставался в казарме и целый день читал.
– Я тоже знавал таких чудиков, – заявил трактирщик. – Знаете, кто таким был? Помните сына старого Котенза – долговязого парня? Точно таким же был. Когда ему приходилось замещать в лавке отца, дела шли – не приведи господь. Голову на отсечение дам, если это не он старика разорил. Бывало, зайдешь к нему в лавку, а он даже головы не поднимет, буркнет что-нибудь под нос и протянет тебе сигареты, не соображая, что, собственно, он дает, нащупает рукой – и даст. Вместо «Симфонии» мог дать «Левенте», вместо «Гуннии» – «Мемфис». Даже когда деньги брал, глаз от книги не отрывал. Клянусь, это он довел дело до банкротства.
Ковач достал сигареты и спички.
– А сержанта того офицеры, когда о чем-нибудь спорили, всякий раз призывали, чтобы узнать, кто из них прав. Между прочим, когда мы не слышали, они с ним переходили на «ты», запанибрата держались, не все, конечно, но большинство. Чего он только не знал. Зато когда он дневальным был, каждый делал что ему вздумается. И ежели поднимался шум-гам или кто-нибудь учинял безобразие, он, бывало, только головой покачает: ай-ай-ай, люди мы или кто! Тем дело и ограничивалось.
Трактирщик достал носовой платок, шумно высморкался и сказал:
– Ну и сержант был у вас. Над такими обычно больше всего измываются.
– Вот-вот. Я говорил остальным: не бесчинствуйте. Поиздеваться можно и над ефрейтором, если уж так приспичило. Но нет. Чем больше добра людям делаешь, тем больше они этим пользуются.
– Так и есть. Добряком быть невыгодно – что верно, то верно.
– О чем и речь. Как здоровье супруги, дружище Бела?
