— О, я очень люблю социализм, да-да, но предпочитаю жить в капиталистическом обществе. Почему? Вот маленький пример. Вчера мы ужинали, поели, а жена говорит: «Мороженого хочу». Я подзываю официанта, а он не принимает заказ, хотя мороженое и есть, говорит: «Что же вы раньше-то не заказывали?» Но мы раньше не хотели! Но это так, мелочь, а главное вот что: вы все строите, строите, создаете… То просто социализм, потом «развитой социализм», коммунизм, а надо строить просто жизнь. Нормальную. Хорошую, обеспеченную, спокойную, понимаете… И что это вы все какие-то опыты над собой проводите? То «великие стройки», то «дорога века», то «завороты рек», то еще что-нибудь. Не надо над собой экспериментировать. Ведь есть многовековой человеческий опыт. Опыт Европы, мы ведь живем так, что нам не нужно никакого коммунизма. О-о, еще раз «поехаль»? Гут… Что? Нет, меня не очень интересует Янтарная комната. Эта земля, ее природа, ее древняя история, разрушенные замки и соборы — вот главное богатство этой, так сказать, комнаты вашего огромного российского дома, но вот что мне интересно: ваши отношения с господином Вальтером Мюллером, я видел небольшой фильм «Письмо», и вы там о нем рассказывали. Он вам еще пишет?
— Минутку… Вот его последнее письмо. Подвал у меня был затоплен, и я спрашивал у него, в чем дело. И он посоветовал мне вычистить ручей, что течет вдоль канала Ландграбен. Я ручей прочистил. Обнаружил трубки в земле. И их прочистил. Оказывается, это и есть старая осушительная система. И теперь в подвале сухо… Мюллер хочет приехать, посмотреть на «свой» дом.
— Вот уж действительно: «поехаль». М-м-м, значит, это ваш дом, но как бы и не ваш. И что же?
— Пишет во все инстанции, просит визу, но ему не дают: ведь наша область — закрытая.
— Никак не могу понять: что это есть «закрытая зона»? Кто вас тут закрывает? Разве такое есть в Советской Конституции — «закрытые зоны»? Закрытые города, области? Ведь это — незаконно, я просто этого понять не могу, ну кто бы решился в нашей Германии закрыть какой-то город, область? Правительство бы немедленно было заменено, случись такое! — Барон помедлил немного. — М-м-м… этот дом… эта… гм-м, земля? У вас нет чувства, что вы как бы взяли себе то, что принадлежит другим людям?
— У меня такого чувства нет, дорогой барон. В феврале сорок второго года мой дом в Ленинграде сгорел. В него попало несколько зажигательных бомб. Тушить было некому, пожарные почти все умерли от голода, да и воды не было, ведь водопровод был разрушен… Знаете, мы там все страшно мерзли. И лишь в ту ночь мы с мамой как следует согрелись. Мы стояли на улице, глядели, как горит наш старинный пятиэтажный дом, и мама тянула руки к огню, говорила: «Как хорошо, как тепло…» Знаете, у нее от голода что-то с головой случилось, лишь год спустя у нее это прошло. Все там сгорело! Наша квартира, кое-какие вещи. Я говорю «кое-какие», потому что все, что можно было продать, было продано, все, что можно было сжечь в печурке-буржуйке, было сожжено.
— Это ужасно. Да, я вас понял. Простите.
— Но это не все. Отто Мюллер, старший брат Вальтера, был стрелком-радистом боевого самолета «Юнкерс-87», и его «авиакрыло» базировалось на аэродроме города Гатчина. Оттуда до Ленинграда — 5–8 минут полета. Его самолет был подбит в сорок втором году во время ночного налета на город. Конечно, разве можно себе представить, что именно бомбы с его самолета упали на мой дом, но ведь могло и такое быть, правда? Хотя — так ли уж это важно! И, как вы считаете, разве не по справедливости я занял вот этот дом, потому что враг сжег мой дом? Я так и написал господину Вальтеру Мюллеру. И он согласился. Ну что: «поехаль»?
— Да, нам пора, но у меня еще есть один… нет, два вопроса, можно? Вы ведь тут с сорок пятого года? Конечно, мы знаем, как тут было трудно, тяжело немцам. Был страшный голод. В одном из сообщений кенигсбергских очевидцев есть такие факты, что в городе поубивали всех кошек и собак для еды, что на рынке продавали фрикадельки из человеческого мяса… Что вы знаете об этом?
— Есть же русская поговорка: «Голод не тетка»… Был ли голод? Умирали ли от него местные жители? Конечно. На всех кенигсбергских кладбищах, как в Ленинграде во время блокады, лежали сотни трупов, завернутые в простыни, тряпки, мешки и обвязанные, как кули с картошкой, веревками, какими-то проводами. Время-то было какое! Сотни городов в руинах, карточная система для всей страны, голод в самой России… Но так ли уж совсем было брошено на произвол судьбы местное население? Недавно я получил в областном архиве документы о тех тяжелых годах…
