Пятая жизнь полностью

Паша глубоко вздохнул, и неясные видения исчезли; осталась лишь черная дверь, такая же, как и в тысячах других квартир. Но сила воздействия оказалась велика, поэтому до конца отделаться от непонятных слов и робко прорисовывавшихся в воображении странных картинок, не удалось. Он уже не напрягал, а грубо насиловал свою фантазию, пытаясь придать образам четкость и узнаваемость, но это ни к чему не приводило – замелькали лишь кадры из фильмов про самураев, однако ощутить себя среди них Паша так и не смог. Голова раскалывалась, как после грандиозной пьянки; казалось, в затылок вливали свинец, и заполняя черепную коробку, он начинал пульсировать в висках, гоня боль по всему организму.

Медленно спустившись по лестнице, Паша вышел на улицу. Ветерок, налетевший с водохранилища, чей-то смех во дворе, хлопнувшая дверь, противно взвывшая сигнализация – все это постепенно возвращало привычное ощущение мира. Он уже ясно понимал, кем является на самом деле, узнавал привычный пейзаж правого берега, но одна бредовая и очень живучая мысль продолжала плавать в расплавленном свинце.

…Слово «ямынь» я действительно где-то слышал. Абсурд полный!.. И как Юлька спуталась с таким типом? А вдруг не «спуталась»? Вдруг, он воздействует на нее, а она не в силах сопротивляться? И что тогда? Такому ведь не набьешь морду…

Чем дальше Паша отходил от злополучного дома, тем спокойнее делались мысли. …Собственно, а причем тут я? Ведь этот «чернокнижник» не лез в мою жизнь, пока я сам к нему не сунулся; больше не буду – пусть все идет, как шло. Если Юльке он нравится (или она ему), то я не стану мешать. Я ж хотел только убедиться, что жена мне изменяет, и убедился; а этот козел сам вышел. Спасибо, я все понял – продолжайте, ребята,  – Паша посмотрел на часы, – а Катька еще на работе и можно заехать за ней. Китайский, блин, палач с бамбуковой палкой… не мог уж придумать роль повеселее, а то хрень какая-то…

Он открыл машину, с удовольствием вдохнув знакомый запах салона; сразу голова стала болеть гораздо меньше. …Сейчас поужинаем, выпьем, и все встанет на свои места…

– Что с тобой? – колдун поставил перед Юлей дымящуюся чашку, но девушка молчала, – если ты не расслабишься, то ничему не сможешь научиться – тут нужна полная концентрация.

Вспомнив вчерашний день, Юля решила, что скрыть свои мысли все равно не сможет, а высказав их вслух, по крайней мере, получит хоть какие-то объяснения. …А они мне нужны?.. Ведь если закрадывается хоть малейшее сомнение, веру можно считать потерянной; а без веры заниматься тем, что нельзя ни увидеть, ни пощупать, бессмысленно…

– Ты раздумала учиться? – спросил колдун.

– Не то, чтоб раздумала… – Юля вяло пожала плечами, – боль вы снимаете реально, и это здорово; так я тоже хочу, но остальное… понимаете, я почти уверена, что Пашка ощущал себя палачом так же, как я, епископом, хотя никогда им не был. Я что подумала – может, тогда и я никакой не епископ? И никакие это не воспоминания о прошлых жизнях…

– Думать, твое право, – перебил колдун, – и верить или не верить, тоже твое право; мне с того ни жарко, ни холодно, поэтому что-то доказывать я не собираюсь. Вопрос в другом – если человек мне не верит, я не смогу ничему его научить, поэтому боюсь, что занятья отменяются. Хотя я все равно считаю свою миссию выполненной, ведь то, зачем ты приходила, я тебе поведал; если считаешь это обманом, можешь забыть.

Юля допускала, что он может обидеться или, наоборот, разозлиться, но колдун смотрел равнодушно, мелкими глотками прихлебывая кофе, будто демонстрировал, насколько не интересна ему гостья. …Так, значит, так,  – решила Юля, – ведь даже если я упаду на колени и начну клясться в вере и преданности, мысли-то, в которых колдун чувствует себя, как рыба в воде, непременно выдадут правду. Придется и дальше лечиться цитрамоном…

– Я пойду? – Юля поднялась.