«Ну надо же, сам Харченко, — удивился майор. — Вот где он притаился… на дно лёг. Приговор шариатского трибунала на нём до сих пор висит… и круглая сумма, назначенная за голову. Но дело не в этом, просто всё решилось само собой и никто не станет снимать там, на севере, „невод“; а значит — все звёзды и все клизмы — мне. Ладно, сыграем…»
— Подъём, парни! — Тон майора стал жёстким. — Двоих уже почти повязали; остальные — ваши. Минотавр на исходной, надо поспешить…
Поднимались устало, неохотно.
«Нужен маленький огневой контакт, — подумал он, — нужна порция адреналина в крови… А может ничего и не нужно… может, лучше побегать впустую и оказаться дураками, посланными другими дураками на дурацкое дело…»
09 августа, 17:19, кабинет Горлового — главные ворота
Старая, заклеенная изолентой трубка с размаху впечаталась в телефонный аппарат, что-то внутри дзенькнуло чистым звуком камертона, на удивление долгим.
Но Горловой уже не слышал, выскочив в узкий коридор, ведущий к его кабинету. Машинистка Клара Ивановна, мышеобразная женщина неопределённого возраста, сунувшаяся было с какими-то бумагами, увидела перекошенное лицо шефа и торопливо юркнула обратно в закуток канцелярии.
Начлаг разъярённой пантерой вылетел на улицу.
Володя, вернувшийся на пост несколько минут назад, пребывал в самом благостном настроении.
Литр холодного пива чудесным образом подействовал на измученный организм; аболее основательный напиток надёжно припрятан в ожидании позднего вечера, когда можно будет запереть навесным замком опостылевшие ворота и закончить дурацкое дежурство…
Володя в своей беспечной расслабленности заметил Горлового, лишь когда заглянувший в будку начальник издал низкий рычащий звук.
— Ты… чем… тут… гад… — проскрежетал Горловой, не в силах связно закончить фразу.
Володя сжался на стульчике, ничего не понимая и не зная, что ответить. Начальник несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и начал снова, если и не более спокойно, то, по меньшей мере, более понятно:
— Это ты не пропустил в лагерь «сааб»? Взбешённый предыдущим разговором с Астраханцевой, Горловой плохо понял из рассказа Булата Темирхановича подробности инцидента, но прозвучало там нечто такое, что к Володе относиться никак не могло.
— Я? Нет, я… отлучился на чуть… живот прихватило с обеда… Попросил Степаныча постоять… — Володя обрадовался возможности перевести стрелки.
«Ну точно, — подумал Горловой, — что-то там кавказец говорил про оскорбительную записку… никто у нас больше записками не общается».
Он молчал минуту или чуть больше, без каких-либс внешних проявлений. Но внутри буря продолжалась.
— Значит, так. Минут через десять запирай ворота и подходи к подсобке. — Горловой, отыскав наконец кого-то, на ком мог сорвать ярость за всё сегодняшние неприятности, был мрачен и решителен. — Степаныча я увольняю, завтра и духа его здесь не будет. Хозяйство пока примешь ты.
Володя хотел поинтересоваться, не многовато ли у него в результате получится обязанностей. Посмотрел на лицо начальника — и передумал.
09 августа, 17:25, ДОЛ «Варяг»
Горловой, как и многие обитатели «Варяга», в эти дни не отдавал себе отчёт в происходящем с ним.
Ему (как и другим) казалось, что он сам остаётся прежним, но что-то происходит с окружающими, окончательно распустившимися и всеми силами старающимися вывести начальника из себя. Он сдерживался как мог, подавляя законные и естественные желания.
Не запустил тяжеленным письменным прибором в голову гнусной шантажистке Астраханцевой. Не свернул челюсть «отлучившемуся на чуть» недоделку Володе — ясно ведь, что прохватило у того вовсе не живот (доносящийся изо рта двоюродного племянника густой запах мяты не полностью перекрывал алкогольный аромат…). Горловой не послал на три всенародно известные буквы жирного кабана Вершинина, которому никоим образом не подчинялся. Даже отпустил в город старого прохиндея Обушко, наверняка крутящего какие-то гешефты под предлогом болезни жены.
Начлаг чувствовал, как внутри него готова лопнуть невидимая струна, и каждое новое событие сегодняшнего идиотского дня, каждый новый разговор, ещё больше поворачивают натягивающий струну колок.
Короче говоря, Горловой считал сам себя образцом спокойствия и терпения среди поголовно поехавших крышей подчинённых. Что отчасти соответствовало истине — выдержка у начальника лагеря имелась немалая.
Но не беспредельная.
Ему хотелось на ком-то или на чём-то разрядиться. Ослабить натянутую нить, но так, чтобы не внести очередную сумятицу в работу лагеря. И без того всё идёт наперекосяк…
09 августа, 17:28, площадка у столовой
К выложенной бетонными плитами площадке между столовой, Старым домом и административным корпусом Света пришла в поисках Астраханцевой — по слухам, ту вызвали к начальнику лагеря.
Заходить к Горловому не хотелось, и она решила подождать подругу здесь, на одной из подвешенных на цепях скамеек-качелей.
