Не рухнул. Зажёг крохотный фонарик-брелок, осветил её лицо. Заговорил снова с ледяным спокойствием трупа:
— А ты почти не изменилась, Постоловская… — Под этой фамилией он знал Ленку девять лет назад. — И по-прежнему мне нравишься. А ты как? Всё ещё предпочитаешь женщин? До сих пор спишь с Иркой? Или переключилась на детишек? На зверюшек? Ещё на кого-нибудь?
Ей хотелось крикнуть, проорать, прохрипеть ему в лицо, что она не лесбиянка и никогда ей не была, и его жена, Ирина, — не была; что всё тогда, девять лет назад, произошло не совсем всерьёз, что это была почти шутка — пусть и растянувшаяся на несколько месяцев, но он сам, сам, сам идиотской ревностью и бешеными метаниями довёл свою семью до взрыва — а она, Ленка, тогда Постоловская, всего лишь хотела попробовать то, чему отдали дань столь многие творческие люди, и…
Она не могла крикнуть ничего.
И проорать — не могла.
И прохрипеть.
Могла только придавленно мычать — что и делала. Он вслушивался в её мычание почти с наслаждением. Он отдавал долги.
— Тогда я жалел, что не убил тебя. И потом, долгие годы, — жалел… Теперь не жалею. Не жалею, что по пути к тебе увидел у Гостинки скромных людей, скромно набирающих добровольцев… Добровольцев в Абхазию… «На уборку мандаринов», — так это называлось вслух… И я решил заочно сыграть с тобой в «орёл-решку», Постоловская… Если там меня убьют — то ты выиграла. Не убьют — проиграла. Тебе повезло, через три месяца я сгорел в бэтээре под Гульрипши… И вот я пришёл — отдать долг. Твой выигрыш…
Он снова зажёг крохотный фонарик. Всматривался в её искажённое лицо, словно надеялся увидеть что-то… Потом достал из кармана разгрузки карпульный шприц-пистолет, сорвал пластиковый колпачок с одноразовой иглы…
Анестетик подействовал почти мгновенно — её ладони онемели… Пустые карпулы и использованные иглы полетели вниз, небрежно уроненные.
Он направил луч фонарика так, чтобы осветить для Астраханцевой предмет, извлекаемый из недр разгрузки. Молоток. Новенький молоток, ещё с ценником магазина… Он не экономил — всё по высшему разряду.
Во многом это было театральщиной — страшноватой, но дурновкусной. Человек в чёрном всегда питал слабость к грошовым эффектам. Одноразовые иглы вообще стали никчёмным эстетством — извлечённые вслед за молотком (и точно также, чтобы Ленка хорошо разглядела, освещённые) длинные гвозди оказались не просто не стерильными — ржавыми…
Ей не было больно. Даже когда четвёртая фаланга безымянного пальца хрустнула, расколовшись под гвоздём, — Ленке не было больно.
Ей было страшно.
Ночь. Человек в чёрном
«Ну вот и всё», — подумал он, спустившись на землю.
Долго она там не проболтается, утром хватятся и скоро найдут под сосной и срезанные ветки, и карпулы, и, возможно, капли крови… Да и мычание услышать можно, если внимательно прислушаться…
В общем, снимут её часов через пять-шесть живой, если только сердечко с перепугу не откажет. Но это едва ли, у таких гнид сердечного приступа не дождёшься…
Зато впечатлений хватит на всю оставшуюся жизнь. Когда заживут раны на ладонях — всё равно много лет станет просыпаться с диким воплем, увидев во сне эту ночь… И будет бояться выйти одна в темноту; и не одна тоже будет бояться…
Она опять сменит фамилию, она забьётся в самую дальнюю щель — и всё равно будет ждать меня каждый день и каждую ночь…
"Нельзя убивать своих врагов, — думал человек в чёрном, — нельзя легко и просто
Он ошибался.
Мозг человека, истерзанный болью и разъеденный убойными снадобьями, всё чаще давал сбои, но в этом просчёте не было его вины, — никто не смог бы предположить, что из-за событий, развернувшихся на следующий день в лагере, таинственное исчезновение воспитателя Астраханцевой отнюдь не станет сенсацией. Пройдёт незамеченным.
И — никто не озаботится поисками…Снова прыгать через ограду он побоялся — прокрался до первого попавшегося отверстия, проскользнул наружу и стал спускаться по склону к Чёртову озеру.
