– До сих пор? Я думал, дети быстро восстанавливаются.
Да, отцовство сулило ему еще много сюрпризов.
Я принес еду Петросу в спальню и обнаружил, что сын заснул. Осенние дни были теплыми, но я все же натянул на него одеяло и закрыл деревянные ставни. В комнате воцарился полумрак, почти темнота.
– Пошли, – прошептал Лео, протягивая мне тарелку. – Там поговорим.
Но только мы сели, как затрезвонил мой мобильный. На том конце раздался знакомый грубый голос.
– Алекс, это опять Майкл. Я размышлял о том, что вы сказали.
Его голос звучал по-другому. Более нервно.
– Я не знал, что у вас ребенок, – продолжал он. – Есть вещи, которые вам нужно услышать.
– Расскажите.
– Идите к телефону-автомату за городскими стенами, около вокзала.
– Мы в безопасности. Это мой мобильный.
В нашей стране царит неистовый страх, что телефонные линии прослушиваются. Некоторые люди из секретариата вообще не пользуются телефонами – только назначают по ним личные встречи.
– Я не доверяю вашим представлениям о безопасности, – сказал Майкл. – Идите к будке на виа делла Стационе Ватикана. Она стоит около рекламного щита рядом с заправкой. Позвоню вам туда через двадцать минут.
Место, которое он описывал, находилось сразу за «Казой». Я мог там оказаться не через двадцать, а через пять минут. Повернувшись к Лео, я беззвучно спросил: «Можешь немного побыть с Петросом?»
Он кивнул, и я ответил в трубку:
– Отлично, буду ждать.
Заправка оказалась развалюхой с разрисованными граффити стенами и металлическими решетками в оконных проемах. На рекламном щите женщина с грудями, как два футбольных мяча, рекламировала телефонные услуги. Мусорный бак глазел на нее с другой стороны улицы из-под полуприкрытых век. Отсюда я мог разглядеть над ватиканской стеной задний фасад «Казы» и возвышающийся над ним купол собора Святого Петра. Но мой взгляд остановился не на них, а на уходящих вдаль железнодорожных рельсах.
Мы с Симоном любили смотреть, как на вокзал Ватикана прибывают и отправляются товарные поезда. Вместо вагонов с углем или зерном они везли деловые костюмы для нашего супермаркета, или мрамор для строительных проектов Лучо, или вакцины для миссионеров в далеких странах. Когда мне было двенадцать, Гвидо Канали попытался украсть из вагона коробку наручных часов и в конце концов опрокинул на себя два ряда ящиков. На ящиках было написано: «Только для его высокопреосвященства», и поэтому мальчишки не хотели их касаться, даже ради того, чтобы освободить Гвидо. Только Симон стащил их, по сто фунтов каждый. Красные апельсины – вот что оказалось на платформе. Красные апельсины, разбитые, как пасхальные яйца. Апельсины, которые прислал Иоанну Павлу монастырь на Сицилии. Вот из-за чего чуть не погиб Гвидо.
Неужели Симон из той ночи жил сейчас только в моей памяти? Неужели секретариат выдрессировал его так, что прошлый Симон исчез? Присяга – весомая вещь для любого католика; по церковному праву за нарушение присяги могут последовать наказания. Но даже у Майкла Блэка есть сердце, способное сделать исключение.
Майкл – Иуда нашей семьи. По крайней мере, в глазах Симона. Шестнадцать лет назад Майкл с моим отцом поехал в Турин на оглашение результатов радиоуглеродной датировки плащаницы. Отец уехал из Турина разбитым. Восемь недель спустя он умер, но до этого Майкл ушел с работы и написал моей семье письмо, где говорилось, что наша идея объединения церквей – смехотворна. Православные ждут от нас лишь поводов для подогрева древней ненависти, новых причин для обвинения нас во всех грехах. Майкл спрашивал, почему мой отец ратует за объединение с тремястами миллионами православных, когда они считают восточных католиков еретиками и предателями (многие из нас живут в православных странах, составляя религиозное меньшинство). Вскоре после этого Майкл нашел новую работу при новом втором лице в Ватикане: кардинале Бойя.
Бойя тогда только начинал препятствовать контактам Иоанна Павла с православными, и Майкл вписывался в его планы в качестве «квазимодо»: священника, которого отправляют пугать местных жителей, создавать уродливый, искаженный образ церкви и разрушать механизм дипломатии. «Квазимодо» – клапан, через который выпускается недовольство чиновничества в стране, где никто не может открыто бросить вызов папе.
Майкл ввязывался в словесные перебранки с православными епископами, бросал публичные оскорбления, преуспел в искусстве скандальных интервью. Для Симона это выглядело величайшим предательством. Мой брат никак не мог смириться с тем, что вера порой допускает резкую смену убеждений и человек, отвернувшись от некой идеи, часто раскаивается в своей к ней приверженности, а потом и вовсе становится ярым ее противником. «Изыди, Сатана».
