Впервые после смерти Уго я почувствовал, что причина его гибели может оказаться мне пугающе знакома. Реликвии – больной вопрос в отношениях между церквями. Иоанн Павел не раз пытался задобрить православных, возвращая мощи святых, которые якобы украли католики. Но если я правильно понял, в чем состояло открытие Уго, оно грозило спровоцировать битву за право владеть величайшей реликвией и укрепить давнее убеждение православных, что католики – бандиты, что мы идем туда, где нас не ждут, и забираем то, что нам не принадлежит. Миссионеры, обратившие православных в восточных католиков, всего лишь прошли по стопам крестоносцев, которые привезли к себе плащаницу и Диатессарон – все они щупальца огромного голодного рта по имени Рим. Некоторые католики наверняка выступили бы против обнародования подобного открытия. И особенно против выставления его в папских музеях.
Возможно, существовала причина, по которой Уго рассказал мне совершенно другую историю: он заявил, что Диатессарон приехал в Ватикан из коллекции проклятых манускриптов египетского монастыря. Теперь я задумался, а не предназначалась ли эта байка – как и история о первой встрече с Симоном в пустыне – для того, чтобы держать меня на расстоянии, увести в сторону от трудной правды, которую я, по его мнению, не был готов принять?
Я закрыл дневник Уго и убрал в сутану. Внизу в маленьком гостиничном дворике в одиночестве сидел на скамейке восточнокатолический священник. Мимо торопливо прошли три римских священника, увлеченные беседой и обращая на него не больше внимания, чем на растения в горшках. Я закрыл окно и, памятуя о том, как именно злоумышленники проникли в квартиру Уго, запер ставни. Потом включил Радио Уно, послушать повтор трансляции вчерашнего матча Суперкубка. Я уместился на узеньком крае кровати, который оставил мне Петрос, закрыл глаза и слушал, пытаясь унестись мыслями прочь в потоке знакомых голосов и ритмов. Стараясь унять чувство, что все вокруг внезапно стало странным. Что в собственном доме я превратился в чужака в чужой стране.
Среди ночи меня разбудил крик.
Петрос сидел в напряжении и испуганно вглядывался в темноту.
– Что? Что случилось? – воскликнул я.
Послышался шум. Но я не понял откуда.
– Он здесь! – завопил Петрос. – Он здесь!
Я прижал его к груди, закрывая, а другую руку вытянул в темноту.
– Где?
– Я видел его лицо! Видел!
Звук шел из-за двери. Из внешней комнаты.
– Тихо, – прошептал я.
Ставни все так же заперты. Дверь все так же закрыта.
– Святой отец! – раздался голос. – Что у вас происходит?
– Все в порядке, – прошептал я. – Петрос, это просто плохой сон. Тебе приснился плохой сон. Здесь никого нет.
Но Петрос дрожал, он испугался так сильно, что сжалось все тело.
– Я тебе сейчас покажу, – сказал я и включил лампу на тумбочке.
В комнате все осталось как было. Во входную дверь снова стукнулся агент Фонтана.
– Святой отец! Откройте!
Держа вцепившегося в меня Петроса, я пошел к двери. Когда я открыл, Фонтана мгновенно убрал руку с кобуры.
– Плохой сон мальчику приснился, – сказал я. – Только и всего.
Но Фонтана не смотрел на меня. Он всматривался в комнату через мое плечо. Сначала он пошел осмотреть ванную, потом еще раз оглядел входную дверь. Только когда осмотр закончился, Фонтана сказал, ради спокойствия Петроса:
– Вы в полной безопасности, святой отец.
Я поцеловал Петроса в лоб. Но когда мы закрыли за собой дверь, я услышал, как Фонтана все-таки сказал в рацию:
– Пришлите кого-нибудь еще раз проверить двор.
Петрос заснул только через полчаса. Он положил голову мне на плечо, а я гладил его по волосам. Свет мы выключать не стали. Дома у нас была книга, которую мы читали, когда требовалось прогнать кошмары. О черепашке, пережившей грозу. Но черепашки здесь не было, так что я гладил Петроса по голове и пел песенку. А сам думал, что Майкл Блэк, возможно, прав.
– А может, нам поехать в отпуск? – стал вслух размышлять я.
Петрос кивнул и сонно добавил:
– В Америку.
– А если в Анцио?
В приморский город в тридцати милях от Рима. Я скопил денег, так что два-три дня нас не разорят. Все равно я планировал какую-нибудь необыкновенную поездку – ведь скоро мой мальчик пойдет в школу.
– Я хочу домой, – тихо сказал Петрос.
Внизу, во дворе, зажегся фонарик, и его луч прочертил по ставням. Раздалось еле слышное потрескивание полицейской рации.
– Знаю, Петрос, – прошептал я. – Знаю.
Я видел тревожные сны. И все – об Уго.
