Я был потрясен. Эти несколько фраз воплощали в себе всю сущность Симона: хорошо знакомые мне цели, прямолинейность, непоколебимая уверенность, что на кон поставлено будущее христианства. Брат производил впечатление абсолютно искреннего человека – отчего становилось еще труднее понять, как они с Уго месяцами утаивали от меня содержание разговоров. «Мостиком в наших отношениях с другими церквями». Конечно, Симон говорил о православных, и этом случае Майкл, вероятно, прав. Возможно, Симону не давала покоя идея закончить работу, которую шестнадцать лет назад в Турине оставил незавершенной наш отец.
А еще вот это:
Майкл Блэк сказал, что напавшие на него священники не сомневались: Уго что-то обнаружил. И хотели знать, что именно. Я пролистал несколько страниц, ища заметки от того же времени, что и последнее электронное письмо Уго ко мне.
Они отыскались в конце, где записи стали лаконичней и менее личными. Похоже, Уго целиком занимал Диатессарон. За-
тем, за неделю до мейла, появилась знакомая схема. Кадуцей из переплетенных евангельских стихов. Под ним – взволнованный комментарий, который я искал.
И больше в дневнике ничего нет. Страницы пусты. Но последних двух слов – «Крестовые походы» – достаточно. Применительно к Диатессарону мне приходила в голову только одна связь.
В Западной Европе плащаница впервые появилась сразу после Крестовых походов, непостижимым образом всплыв в средневековой Франции. Откуда она пришла? Ответ находился под носом у Уго: Эдесса. Город, который, как он и полагал с самого начала, считался домом и плащаницы, и Диатессарона. Веками восточные христиане и мусульмане сражались за контроль над Эдессой – но в конце Первого крестового похода произошло нечто беспрецедентное: городом овладели католические рыцари с Запада. Эдесса стала первым в истории христианства городом крестоносцев. Эксперимент продолжался почти пятьдесят лет, пока город вновь не отбили мусульмане, но за это время католические рыцари вполне успевали упаковать все ценное и отправить домой – а значит, и Диатессарон и плащаница могли вместе путешествовать на Запад. Если Уго нашел в нашей библиотеке записи о прибытии Диатессарона, то мог также прочитать, что с тем же грузом на Запад прибыла и еще одна реликвия. В этом случае объяснение внезапному появлению плащаницы в средневековой Франции становится вполне понятным: она прибыла из Эдессы с возвращающимися домой крестоносцами.
Но хотя я трепетал при этой мысли – какое изящное решение таинственной загадки священного полотна! – в душе не утихала тревога. Появлялся еще один, более темный вопрос, который Уго, возможно, проглядел, когда сделал свое открытие.
Доказав, что плащаница приехала на Запад после Крестовых походов, он вступал на поле древней религиозной вражды. В те дни, когда мусульмане впервые отвоевали Эдессу у христианского мира, католики и православные были едины – но ко времени Крестовых походов мы раскололись. Это означает, что плащаницу мы потеряли вместе, но рыцари, отвоевавшие Эдессу, были католиками, и поэтому плащаница переместилась в католическую Францию. Православные заявляли свои права на владение плащаницей столь же громко, как мы, – но тем не менее православным ничего не досталось.
