Сегодня князь Иван Куракин по пути из поместья в Галич подвергся нападению разбойников, которые убили многих его слуг. Сам же князь ускакал от них верхом и явился ко мне без сапог.
По его словам, разбойники были в шутовских колпаках с бубенчиками, а больше князь ничего рассказать не мог.
Флориан Твардовский,
Царь Михаил и его отец собирают в Кремле совещание, на которое вызваны представители всех важных княжеских и боярских родов России. Точно известно, что среди них – князья Дмитрий Трубецкой, Дмитрий Черкасский, Иван Куракин, Дмитрий Пожарский, Иван Шуйский-Пуговка, Иван Воротынский (тот самый, в доме которого в апреле 1610 года братьями Шуйскими был отравлен Скопин-Шуйский, Освободитель и Надежда России), а также, возможно, кто-то из Голицыных. Другие приглашенные лица устанавливаются.
Тема совещания не разглашается, но можно предположить, что речь пойдет о назревающем мятеже, предвестия которого уже очевидны.
Матвей Звонарев,
Очнувшись, я не сразу вспомнил, что произошло, и не мог сообразить, где я оказался.
Вокруг стоял черный лес, я лежал на спине, наполовину погруженный в муравейник, перед глазами проносились какие-то желтые лица, огоньки свечей, слышался скрип ступеней, тихое журчание, пахло горелым.
– Матвей, – позвал знакомый голос, – Матвей Петрович, батюшка, ты жив?
Я повернул голову – передо мной на четвереньках стоял Истомин-Дитя.
– Что случилось? – спросил я.
– Мы от них сбежали, – сказал Истомин-Дитя. – Улетели. Мы от них улетели…
Теперь я вспомнил всё: заброшенный дом на холме, грубо намалеванный треугольник со скошенной вершиной, лабораторию в подвале, лупу с инициалами P. Z. на ободке, комнату, освещенную свечой, князя Жуть-Шутовского, глумарха, царя скоморохов…
Лет десять назад я встретил его у Птички Божией – тогда его звали Любимчиком, и он был любовником княгини, избалованным мальчишкой, которому Птичка прощала всё: дерзость, капризность, лживость, склонность к юродству и даже привычку нюхать серу, которую он выковыривал из уха.
При встрече со мной он представился Георгием и назвался мои братом – сыном Петра Звонарева и Варвары Отрепьевой. Воспитывался он в монастыре, но время от времени живал у отца в поместье.
Семейные портреты, муранское зеркало, широкобедрая турчанка Айка, настенные часы с золоченой стрелкой, заключенные в латунный корпус, венецианские хрустальные карафины, очки с шелковыми заушниками, двузубые вилки с инкрустированными ручками, которые хранились в палисандровом ларчике, устланном внутри синим бархатом, лупа в роговой оправе, компас, серебряные талеры с изображениями святого Иоахима и богемского льва, камень магнит – перечисляя эти детали, Любимчик не спускал с меня взгляда, а потом вдруг вытянул шею, подмигнул и добавил: «И ключик, который ты спрятал под столешницей, когда уезжал за границу. Ключик от глобуса, помнишь?»
Этот ключик должен был окончательно убедить меня в том, что этот тип является моим братом, но не убедил.
Разум говорил, что передо мной действительно дитя любви моего отца и Варвары, но сердце отвергало выблядка.
Он не жил, а играл – вот это я остро чувствовал и ничего не мог с собой поделать.
Похоже, именно у Птички этот самозванец и научился обращению с гомункулами – в то время у княгини жили несколько этих существ, которых за большие деньги она купила у Конрада Бистрома. Что ж, в сущности, он и сам был таким же гомункулом.
– А я думал, ты шутишь…
Голос Истомина-Дитя вернул меня на землю.
– На моих глазах ты превратился в птицу, – продолжал гигант, – схватил меня за шиворот и взлетел… а что было потом, не помню…
– Никому об этом не рассказывай, Иван, – сказал я. – Рано мне гореть на костре.
– И каково это – быть зверем?
– Легче, чем человеком…
Выбравшись из муравейника, я кое-как доковылял до ближайшей сосны.
Глаза привыкали к темноте, и я начал догадываться, где мы находимся.
– Там должны быть ручьи… и дерево… пойдем-ка…
Истомин-Дитя послушно поплелся за мной.
Через несколько минут мы вышли на поляну.
Когда-то здесь стояло Русское Древо, и отец утверждал, что именно о нем говорил Панагиот Азимиту: «А посреди рая древо животное, еже есть божество, и приближается верх того древа до небес. Древо то златовидно в огненной красоте; оно покрывает ветвями весь рай, имеет же листья от всех дерев и плоды тоже; исходит от него сладкое благоуханье, а от корня его текут млеком и медом двенадцать источников».
