- Тоже, - ответил Пай, вновь обращая взгляд на фрески. Хотя изображения были выполнены не особенно искушенной рукой, они пробудили воспоминания мистифа, и он вновь представил суету и шум тех улиц, по которым бродили они с Маэстро в те ясные, многообещающие дни перед Примирением. Вот фешенебельные улицы Мейфера, вдоль которых тянутся ряды прекрасных магазинов, посещаемых еще более прекрасными женщинами, вышедшими из дома за лавандой, мантуанским шелком и белоснежным муслином. А вот - столпотворение Оксфорд-стрит, на которой с полсотни продавцов шумно расписывают достоинства своих товаров - тапочек, дичи, вишен и имбирных пряников, - ведя непрерывную борьбу за место на мостовой и в воздухе - для своих криков. И здесь тоже была ярмарка - скорее всего святого Варфоломея, где и при свете дня греха было больше, чем в Вавилоне под покровом ночи.
- Кто все это создал? - спросил Пай по дороге.
- Судя по виду, здесь работали разные руки, - ответил Лу-чур-чем. - Можно заметить, где один стиль кончается и начинается другой.
- Но кто-то же руководил этими художниками - описывал детали, называл цвета? Разве что Автарх просто выкрадывал художников из Пятого Доминиона.
- Весьма возможно, - сказал Лу-чур-чем. - Он похищал архитекторов. Он заковал в цепи целые народы, чтобы построить этот дворец.
- И никто никогда не попытался помешать ему?
- Люди время от времени пытались поднять восстания, но он жестоко подавлял их. Сжигал университеты, вешал теологов и радикалов. У него была мертвая хватка. И у него была Ось, а большинство людей верит, что это означает поддержку и одобрение со стороны Незримого. Если бы Хапексамендиос не хотел, чтобы Автарх правил в Изорддеррексе, то разве позволил бы Он перевезти туда Ось? Так они говорят. И я не... - Лу-чур-чем запнулся, увидев, что Паи остановился.
- В чем дело? - спросил он.
Мистиф стоял, уставившись на одну из фресок и глотая ртом воздух.
- Что-то не так? - спросил Лу-чур-чем.
Паю потребовалось несколько секунд, чтобы подобрать слова для ответа.
- По-моему, дальше нам идти не стоит, - сказал он.
- Почему?
- Во всяком случае, не вместе. Приговор относился ко мне, и я должен выполнить его в одиночку.
- Что это с тобой? С какой это стати я должен отступать на полпути? Я хочу получить удовлетворение.
- Что важнее? - спросил у него мистиф, отвернувшись от приковавшей его картины. - Твое удовлетворение или успех в том деле, ради которого мы здесь?
- Ты знаешь мой ответ.
- Тогда верь мне. Я должен пойти один. Если хочешь, подожди меня здесь...
Лу-чур-чем издал харкающий рык, похожий на звук, который Пай слышал от Кулус, только грубее.
- Я пришел сюда, чтобы убить Автарха, - сказал он.
- Нет. Ты пришел сюда, чтобы помочь мне, и ты уже сделал это. Я должен убить его своей рукой. Таков был приговор суда.
- Что ты все мне: приговор, приговор! Срал я на твой приговор! Я хочу увидеть труп Автарха. Я хочу посмотреть ему в лицо.
- Я принесу тебе его глаза, - пообещал Пай. - Это все, что я могу для тебя сделать. Я говорю серьезно, Лу-чур-чем. На этом месте мы с тобой должны расстаться.
Лу-чур-чем плюнул на землю между ними.
- Ты ведь не доверяешь мне, так? - сказал он.
- Если тебе удобней придерживаться такой точки зрения, то пожалуйста.
- Мудацкий мистиф, так твою мать! - взорвался он. - Если ты выберешься отсюда живым, я сам убью тебя, клянусь, я убью тебя!
На этом спор прекратился. Он просто плюнул еще раз, повернулся к мистифу спиной и гордо отправился назад по коридору, оставив Пая наедине с фреской, от которой сердце его забилось быстрее и дыхание участилось.
Хотя и странно было видеть изображения Оксфорд-стрит и ярмарки святого Варфоломея в такой обстановке, так далеко во времени и в пространстве от тех мест, которые послужили им натурой, Паю, возможно, и удалось бы подавить подозрение (оно принялось подтачивать его изнутри в тот момент, когда Лу-чур-чем заговорил о восстании) о том, что все это - не просто случайное совпадение, если бы последняя работа этого цикла не оказалась бы такой непохожей на всю предыдущие. Все они представляли собой бытовые сценки, бесчисленное множество раз воспроизводившиеся в сатирических гравюрах и на картинах. О последней работе этого никак нельзя было сказать. На всех остальных были изображены общеизвестные места и улицы, слава о которых давно разнеслась по всему миру. К последней работе это не относилось. На ней была изображена ничем не примечательная улица в Клеркенуэлле - чуть ли не захолустье, которое, как предположил Пай, едва ли хоть раз вдохновило перо или кисть какого-нибудь художника из Пятого Доминиона. Но вот она была перед ним, эта улица, воспроизведенная в самых мельчайших подробностях. Гамут-стрит, с точностью до кирпичика, до самого последнего листочка. А на ней, гордясь своим местом в центре картины, стоял дом ь28, дом Маэстро Сартори.
