Возможно, именно потому, что люди находили в нем так мало интересного, этот Кеспарат пережил потрясения последних нескольких часов значительно лучше, чем другие Кеспараты его размера. Кое-что здесь все-таки происходило. Батальоны генерала Матталауса прошли по его улицам на юг, в направлении дамбы, где восставшие пытались построить через дельту временные мостики. Позже целая группа семей из Карамесса нашла себе убежище в Риальто Коппокови. Но баррикад никто не воздвигал, и ни одно здание не сгорело. Деликвиуму предстояло встретить утро нетронутым. Но это обстоятельство впоследствии объясняли не общим безразличием, а тем, что на его территории располагался Бледный Холм - место, которое не отличалось ни бледностью, ни холмистостью, но представляло собой памятный круг, в центре которого находился колодец, в который с незапамятных времен сбрасывали трупы казненных, самоубийц, нищих и, порою, романтиков, которых вдохновила мысль о том, что они будут гнить в подобной компании. Уже утром люди шептали друг другу на ухо, что призраки этих отверженных поднялись на защиту своей земли и помешали вандалам и строителям баррикад уничтожить Кеспарат, разгуливая по ступенькам Ипсе и Риальто и завывая на улицах, словно собаки, что взбесились, гоняясь за хвостом Кометы.
В порченной одежде, бормоча одну и ту же нескончаемую молитву, Кезуар миновала несколько очагов боевых действий без малейшего для себя ущерба. В эту ночь по улицам Изорддеррекса бродило много таких убитых горем женщин, и все они умоляли Хапексамендиоса вернуть им детей или мужей. Обычно их пропускали все воюющие стороны: рыдания служили достаточно надежным паролем.
Сами битвы не могли причинить ей страдания - ведь в свое время ей приходилось устраивать массовые казни и наблюдать за ними. Но когда головы катились в пыль, она всегда незамедлительно удалялась, предоставляя другим сгребать в кучу последствия. Теперь же ей пришлось босой идти по улицам, напоминающим скотобойни, и ее легендарное безразличие к зрелищу смерти было сметено таким глубоким ужасом, что она несколько раз меняла направление, чтобы избежать улицы, с которой доносился слишком сильный запах внутренностей и горелой крови. Она знала, что должна будет исповедоваться в этой трусости, когда, наконец, отыщет Скорбящего, но она и так несла на себе такое бремя вины, что один лишний проступок едва ли сыграет какую-нибудь роль.
Когда она подошла к углу улицы, в конце которой стоял театр Плутеро, кто-то позвал ее по имени. Она остановилась и увидела человека в синем, встающего со ступеньки крыльца. В одной руке у него был какой-то плод, с которого он счищал кожицу, а в другой - ножик. Похоже, он прекрасно знал, кто она такая.
- Ты его женщина, - сказал он.
Может быть, это Господь? - подумала она. Человек, которого она видела на крыше у гавани, стоял на фоне яркого неба, и ей не удалось подробно разглядеть его силуэт. Так, может быть, это он?
Он позвал кого-то из дома, на ступеньках которого он сидел до ее появления. Судя по непристойному орнаменту на портике, это был бордель. Появился апостол-Этак, одной рукой сжимающий бутылку вина, а другой - ерошащий волосы малолетнего идиотика, абсолютно голого и с лоснящейся кожей Она засомневалась было в своем первом предположении, но не могла уйти до тех пор, пока ее надежды не будут окончательно подтверждены или перечеркнуты.
- Вы - Скорбящий? - спросила она.
Человек с ножиком пожал плечами. - Этой ночью все мы скорбящие, - сказал он, отбрасывая так и не съеденный плод. Идиотик соскочил со ступенек, подхватил его и запихал себе в рот, так что щеки у него надулись, а по подбородку потекли струйки сока.
- Ты - причина всего этого, - сказал человек с ножиком, тыкая им в направлении Кезуар. Он оглянулся на Этака. - Это она была в гавани. Я видел ее.
- Кто она? - сказал Этак.
- Женщина Автарха, - раздалось в ответ. - Кезуар. - Он приблизился к ней на шаг. - Ведь это правда?
Ей было легче умереть, чем отречься от своего имени. Ведь если этот человек действительно Иисус, то как она может начать свою покаянную молитву со лжи?
- Да, - ответила она. - Я Кезуар. Я - женщина Автарха.
- Красивая, так ее мать, - сказал Этак.
- Неважно, как она выглядит, - сказал человек с ножиком. - Важно то, что она сделала.
- Да... - сказала Кезуар, отважившись поверить в то, что перед ней действительно Сын Давида, - ... именно это и важно. То, что я сделала.
- ... казни...
- Да.
- ... чистки...
- Да.
- Я потерял множество друзей, а ты - свой разум...
- О, Господь, прости меня, - сказала она и рухнула на колени.
- Я видел тебя этим утром в гавани, - сказал Иисус, приближаясь к ней, коленопреклоненной. - И ты улыбалась...
- Прости меня.
- ... смотрела вокруг и улыбалась. И я подумал, когда увидел тебя...
Их разделяло уже только три шага.
- ... увидел твои сверкающие глаза...
Липкой рукой он схватил ее за волосы.
- ... и я подумал, эти глаза...
Он занес нож...
- ... должны закрыться.
... и снова опустил его, быстро и резко, резко и быстро, утопив в крови зримый образ своего апостола еще до того, как она успела закричать.
