Замок «Бленем», окруженный парком, спланированным в так называемом «природном стиле», был выполнен в самых лучших традициях стиля барокко. Наум прошелся по лабиринту парадных покоев и, конечно, зашел в маленькую спальню, где более ста лет назад появился на свет легендарный сэр Уинстон Черчилль. Время пролетело незаметно, и Джон встретил его весьма взволнованно.
- Мистер Наум, мы можем опоздать к обеду! Миссис расстроится и будет очень сердиться. Кроме того, ожидается приезд старшего сына мистера Вольского — Бена с супругой Пэм.
К обеду они не опоздали, но Мерин не преминула заметить, что нервничала по этому поводу, и, потому, у нее уже начинает болеть голова. Когда Наум поднимался в свою комнату, хозяйка дома весьма активно выговаривала Джону.
Стараясь быть точным, без нескольких минут два, Наум спустился в столовую. В дверях стоял мужчина гренадерских размеров; не нужно было быть прозорливым, чтобы увидеть в нем копию Давида. Шумно, не по-английски, он приветствовал Наума.
- Мы все с нетерпением ждали тебя! Отец просто ожил. Жаль, что ты прилетел один. Без жены и детей.
Говорил он короткими, рублеными фразами, подтверждая каждую кивком головы.
- Идем, кузен. Познакомлю тебя с Пэм и с нашим любимым сорванцом. — У стены стояли женщина невысокого роста и мальчик пяти-шести лет. Бен прижал обоих к себе: — Это — моя Пэм. Она тоже рада тебе, кузен. А это. — Рука Бена словно шляпа закрыла голову ребенка. — Это наш единственный внук, Давид. Давид, это твой дядя Наум. Из Москвы. Если будешь серьезным мальчиком, поедем в Москву.
Наум обратил внимание на то, что Мерин с нетерпением поглядывает на стенные часы и на Бена.
- Миссис Мерин, вы не будете возражать, если я сяду за стол рядом с Беном?
- Конечно. Тем более, что мы опоздали на целых пять минут.
Обед прошел оживленно. Бен задавал массу вопросов, иногда сам отвечал на них, ел много и аппетитно. Мерин всем своим видом выказывала недовольство, на что тот абсолютно не реагировал. Наум заметил, что уже несколько минут в проеме двери стоит Джон: сначала он просто смотрел на Мерин, затем подошел и сказал ей что-то на ухо.
- Я должна извиниться, и прошу закончить обед без меня.
Она буквально бросила салфетку на стол и быстрым шагом вышла из комнаты. Казалось, никто, кроме Наума, не обратил внимания на инцидент; за столом стало еще шумнее: Давид стал просить такой же костюм как у Роберта, потом просто залез к тому на колени, требуя подарить цепочку или кольцо. За десертом Бен обратился к Науму:
- Если ничего не измениться, отец просил тебя зайти к нему в кабинет. Я сообщу дополнительно. И еще просьба. Могу ли я присутствовать при твоем рассказе?
- Безусловно. Даже лучше, что еще кто-то в семье будет знать историю предков — Ваших дедушки и бабушки.
Часа через полтора они сидели в кабинете втроем, и Наум продолжал свой рассказ. Он не торопился, иногда возвращался к уже описанным событиям, добавляя некоторые подробности, и, для большей объемности картины, вкрапливал события политической жизни страны.
Давид слушал, не двигаясь, лишь глаза его то становились грустными, то загорались неподдельным интересом, а временами затуманивались, как будто он уходил в свои далекие воспоминания. Бен не мог сидеть спокойно на одном месте, но даже когда опускался в кресло, продолжали двигаться его руки и ноги.
Рассказ подошел к событиям 1937 года, и Наум описал визит корреспондента с письмом Давида и гибелью того — как «врага народа». Здесь старик поднял руку и, как будто обращаясь только к самому себе, сказал:
— Мы все были опалены кострами: испанцы и республиканцы со всего мира, а для Ваших героев — еще и Сталин.
Они просидели около двух часов, и Джон увез Давида в спальню. По предложению Бена они зашли в его комнату и выпили по рюмке виски. Пэм с внуком вышли погулять в парк, и Бен, извинившись, что отец по состоянию здоровья не сможет передать первую часть рассказа Наума, попросил вернуться к тем годам семейной истории.
Поднявшись к себе в комнату незадолго до ужина, Наум увидел, что чьи-то руки навели полный порядок в его вещах: чемодан разобран, вещи аккуратно повешены в шкаф или разложены по другим местам. После вечерней трапезы, сославшись на усталость, он поднялся в свою комнату, включил телевизор и подсел к камину.
Утро выдалось на редкость ясным, но прохладным. За ночь комната значительно охладилась, и Наум, проснувшись по внутренним, более восточным часам, попытался сам разжечь камин. Огонь разгорался постепенно; сидя на корточках и подставив руки теплу, он вспоминал, как мальчиком разжигал холодной зимой «буржуйку», как, не зажигая света, предавался фантазиям и следил за огневыми зайчиками на полу и стенах. Тепло медленно обволакивало, расслабляло; уходили детские заботы и проблемы.
От воспоминаний оторвал шум во дворе; оттерев кусочек запотевшего окна, Наум увидел на ступеньках дома господина в шляпе, с саквояжем и зонтиком-тросточкой в руках.
- Мистер Бэрри, доброе утро. Вы не предупредили о визите.
- Не хотел беспокоить вас заранее.
