куда приходили со своей радостью или проблемой, и в боль(
шинстве случаев находили понимание и поддержку.
– Ты прав, но ничего не вернешь.
– Ну, а если я прав, то необходимо все восстановить. И
сделать это должен ты; надеюсь, не требуется объяснять по(
чему?
Бен смотрел на брата остановившимся взглядом, смотрел
и как будто не видел. Молчание затягивалось, и Наум даже
подумал, что его слова не были услышаны, что сидящий пе(
ред ним старший сын Давида, так похожий на своего отца,
мысленно находится не здесь, в кабинете главы фирмы, а в
совершенно ином, доступном только ему измерении.
– Ты меня слышал?
– Да. Слышал и все понимаю. Но мне это не под силу, я не
в состоянии заменить отца: он был для всех нас Богом, а я -
лишь один из равных.
– Если не ты, так кто? Никто? Значит, можно поставить
крест на этом Храме, который твой отец строил всю свою
жизнь? Понимаю, что говорю высокопарно, но мне необхо(
димо достучаться до твоего сознания, разбудить тебя!
– Не верю в свои возможности. Все мы уже взрослые, и
каждый в состоянии построить свою жизнь так, как считает
нужным.
– А разве Давид навязывал кому(нибудь свои требования
или понятия на семейную жизнь? Или, все(таки, в его дом
добровольно приносили проблемы и радости, вопросы и
просьбы? Ты прав: все разлетятся по своим углам и будут стро(
ить автономное существование, но беда в том, что в их жизни
уже была Семья, которой им будет очень недоставать.
– Что ты на меня давишь? Ты хоть представляешь себе,
насколько все это сложно, сколько есть видимых и скрытых
проблем?!
– Не все, возможно, но кое о чем догадываюсь. Нет необхо(
димости и возможности сейчас, немедленно, решать все про(
блемы. Бен, дорога начинается с первого шага, и нужно его сде(
– Договаривай.
– Приближается суббота, и по традиции все должны со(
браться на вилле, а ты как старший в семье мужчина обязан
заменить отца.
Последние слова привели Бена в возбуждение: он начал
ходить по кабинету быстрыми шагами, натыкаясь на кресло,
стол, не замечая, что беспрерывно снимает и надевает очки.
– Нет, Наум, не так все быстро. Я не готов, может быть
потом…
Выйдя из кабинета, Наум попросил секретаршу соединить
его по телефону с миссис Пэм и после нескольких слов при(
ветствий напросился в гости.
Начав разговор издалека, после нескольких реплик понял,
что эту женщину не нужно готовить к главной мысли. Пэм
слушала молча, не задавая вопросов, и, когда Наум высказал
довод о важности этого шага для укрепления морального со(
стояния и уверенности Бена, решительно встала, подвела его
к телефону и повелительным тоном сказала:
– Садитесь. Обзванивайте всех и настаивайте приехать на
виллу. Свяжитесь с Джоном и дайте распоряжения от имени
Бена. А его самого я беру на себя.
И был вечер, печальный и торжественный: каждый сидел
на своем привычном месте, и только Бен, облаченный в та(
лит, стоял рядом с креслом жены, никак не отваживаясь на
решительный шаг. Это был не просто шаг во главу стола к
креслу Давида; он должен подняться на свой Сион и вернуть(
ся с заповедями на скрижалях, которые смогут убедить всех
вместе и каждого в отдельности, что большая Семья по(пре(
жнему существует, и дух ее неизменен.
Еще никто за столом не может поверить в реальность про(
исходящего. Наверняка чувствует это и Бен, еще несколько
минут до этого сказавший Науму, что «в одну и ту же воду
нельзя войти дважды».
Но уже не существует пути назад, и он должен найти сло(
ва, которые, прежде всего, придадут уверенность ему самому,
позволят проникнуться духом отца, его силой и мудростью.
Это должны почувствовать все сидящие за столом и напря(
женно ожидающие этих слов. И только тогда они поверят,
что их Семья живет и будет жить.
Большой зал освещался только несколькими свечами, ус(
тановленными на столе, отчего лица приобрели неестествен(
ную бледность. Блики света выхватывали силуэты Джона,
стоящего за креслом Мерин, Селины и Джейн, замерших у
двери. В звенящей тишине было слышно только легкое по(
трескивание горящих свечей, и даже неугомонный малень(
кий Давид притих, ухватившись ручками за край стола.
Бен подошел к креслу отца, отодвинул его немного назад,
приблизился к столу, и первые тихие слова молитвы поплы(
ли в полумрак зала:
– Барух Ата, Адонай, Элоhейну Мелех hа(Олам, ше(
hехеану ве(киеману, ве(hииану ла зман hа(зе».*
Привычные, знакомые наизусть фразы, неоднократно про(
износимые Давидом, перекидывали мостик от прошлого к
настоящему, снимали напряжение первых минут, объединяя
сидящих за столом великим языком бессмертной Книги.
Бен продолжал говорить монотонно, без интонаций, и, ка(
залось, его слова не гасли, а, проплыв над столом, заполняли
темные углы комнаты. Периодически, в текст молитвы впле(
талось бормотание Джозефа, сидящего с молитвенником в
руках и непрерывно двигающегося в традиционных покло(
нах. Привычный к риторике, диспутам и экспромту Бен, чув(
ствуя тонкую грань между «быть или не быть», подбирал каж(
дую фразу, каждое слово…
– Да вспомнит Бог душу отца моего, наставника моего
Вольского Давида, сына Баруха, отошедшего в вечность. И,
беря на себя обет, в награду за это, да приобщится душа его к
