Англия, XIX век. Устав от балов и приемов, красавица София покинула роскошный водоворот светской жизни. Но однажды ее покой нарушил майор Вайклифф, за которым София ухаживала в госпитале. Когда он был при смерти, девушка пообещала стать его женой – лишь бы поднять его дух. И вот теперь майор приехал, чтобы она исполнила обещание…Сердце красавицы молчит, и девушка отвечает резким отказом. Однако Вайклифф готов побиться об заклад, что завоюет ее! Он поклялся, что София будет принадлежать ему, – и готов ради этого на все!
– Нет!
Она не собиралась говорить это так решительно, но слово будто вырвалось само, слегка обескуражив всех присутствующих. В следующую минуту она вскочила и принялась быстро расхаживать по комнате, шурша юбкой.
– Послушайте, майор. Впервые в жизни я стала свободной. Мое поведение более не подчиняется никаким предписаниям, за мной не тянется шлейф сплетен, впереди меня ожидает вольная жизнь старой девы. Я даже свою долю имущества передала брату, чтобы ни у кого не возникло соблазна предлагать мне…
– Вы недооцениваете свою прелесть.
– Ерунда!
Она резко развернулась к нему.
– Говорю вам, я наконец-то свободна. Чего ради я стала бы менять это на роль жены на побегушках у своего мужа?
– Вчера я танцевала с молодым Блейксли. Я не сомневаюсь в том, что он намеренно споткнулся и схватился за самую неподходящую для этого часть моего тела. Это было крайне унизительно, но…
Леди София продолжала щебетать, стараясь, чтобы ее болтовня казалась веселой и беспечной, но в мыслях у нее было совсем не то, что на языке. Она смотрела на тощего мужчину, лежащего на больничной койке. Несомненно, раньше он был красив. Сейчас же его угловатое лицо стало худым и костлявым, а густые каштановые локоны слипшейся массой лежали на блестящем от пота лбу. Этого заслуживающего воинских почестей человека ныне неотрывно преследовали боль и тоска.
– Несомненно, – продолжала она, – лорд Блейксли не посмел бы вести себя так нахально, если бы там были вы. Вы должны преодолеть свою болезнь, майор Вайклифф. Я считаю, что нуждаюсь в вашем покровительстве.
Впрочем, даже если бы он был совершенно здоров, едва ли он мог бы ее сопровождать, и София это понимала. Она и майор вращались в различных кругах. И тем не менее в последние месяцы ее посещений госпиталя это уже стало их общей игрой. Он лежал на больничной койке, а она говорила о том, чем они займутся вместе, когда он поправится. Она говорила о пикниках, о прогулках в парке, о походах в музеи. А когда ему это надоедало, они спорили о политике и религии, о том, что лучше – весна или осень, или о любой другой чепухе. Он любил спорить, и хотя она не разделяла этой страсти, старалась делать все возможное, чтобы время, которое он проводил, лежа на больничной койке с вытянутой изувеченной ногой, проходило для него быстрее.
Иногда ей даже казалось, что их глупые планы могут осуществиться.
Но позже, неделю назад, состояние майора ухудшилось. Его рана воспалилась, улыбку сменила гримаса страдания, а кожа покрылась лихорадочным румянцем. Вчера он был в бреду. Сегодня с его запекшихся губ не слетело ни слова, только стоны.
Он умирал.
София гладила его широкую ладонь, пальцы, и сердце сжималось у нее в груди. За те пять лет, в течение которых она регулярно посещала госпиталь, она повидала много умирающих. Она знала признаки приближающейся смерти и видела, что ее майор долго не протянет.
По щеке Софии скатилась слеза и упала на тыльную сторону его ладони. Заморгав, она вытерла лицо, потрясенная своими чувствами.
– Видите, что вы наделали, майор? Я плачу из-за вас.
В ее голосе прозвучала тень удивления от того, как неожиданно глубоко тронула ее приближающаяся смерть. Ведь она, в конце концов, раньше никогда не оплакивала умирающих солдат. Даже собственного отца.
