— Да потому, что не успели мы проводить тебя, как он повел меня к себе в дом. Сперва сказал — с совершенно серьезным видом, что даст мне урок рисования, а потом вдруг заявил: «Я воспользуюсь отсутствием Франсуазы и тобой». Я ответила, что у него ничего не выйдет. Тогда он усадил меня на кровать и добавил: «Более того, сделаю ребенка. Это как раз то, что тебе нужно». Нет, ну ты себе представляешь?
— Представляю.
— Ты что, мне не веришь? — удивилась подобной реакции подруга.
— Верю, но не стоит так волноваться. Если бы ты посмеялась над всем этим, все стало бы гораздо проще.
— Может, у тебя это и получилось бы, — заявила Женевьева, — но я, к сожалению, смеяться в подобных ситуациях не умею.
После этого она битый час убеждала Франсуазу, что единственным достойным способом спасти свою душу для нее было бы уехать завтра же вместе с ней в Монпелье.
— К тому же, — заверила она, — твоя рука заживет гораздо быстрее в спокойной атмосфере дома моих родителей, чем в обществе такого монстра, как этот твой Пабло.
На этом их разговор завершился, и Франсуаза направилась к Пикассо. К ее возвращению, как она и ожидала, он совершенно успокоился.
— Представляю, сколько всего навыдумывала эта дурочка, — засмеялся он.
На это Франсуаза сказала, что знает Женевьеву много лет и верит каждому ее слову. И что завтра утром она уезжает вместе с ней в Монпелье.
Пикассо нахмурился.
— Как ты можешь верить девице, которая пыталась соблазнить меня за твоей спиной? Как ты вообще можешь иметь в подругах такую дрянь? Не представляю. Но оставить меня и уехать с ней… Ты действительно так поступишь? Это невероятно, и тут можно сделать только один вывод: между вами существуют какие-то противоестественные отношения.
В ответ на это Франсуаза воспользовалась своим же советом Женевьеве и рассмеялась ему прямо в лицо.
Пикассо немного успокоился и спросил:
— Надолго собираешься уехать?
— Я собираюсь уехать, и точка.
Пикассо вдруг помрачнел и закрыл лицо руками.
— Собираешься бросить меня? А знаешь, мне осталось не так уж много лет жизни, и ты не вправе отнимать у меня оставшуюся крупицу счастья.
И все же она нашла в себе силы уйти от него.
Рассказывая об этом, биограф Пикассо Карлос Рохас ни словом не упоминает историю с Женевьевой. Он пишет:
Вот даже как! Оказывается, все дело было в письмах Марии-Терезы Вальтер и в каких-то там скорпионах!
Но как бы то ни было, Франсуаза Жило пешком ушла из дома Пикассо. А потом, как и следовало ожидать, Пикассо — за рулем был его шофер — быстро нагнал ее на полупустынном шоссе. Тут же, у дороги, между любовниками произошло бурное и долгое объяснение, и она сдалась, побежденная доводом, который в устах любого другого человека звучал бы странно.
— В подобных случаях никогда не слушай голос рассудка. Он лишит тебя самых глубоких чувств. Тебе нужен ребенок, который вернул бы тебя к твоему естеству и помог бы принять окружающий мир.
Анализируя эти слова Пикассо, Карлос Рохас вновь делает полюбившийся ему вывод:
