Пикассо и его женщины полностью

«Внешность моя не казалась мне замечательной; с другой стороны, я не считала себя дурнушкой. И чувствовала себя совершенно бесстрашной, непредубежденной и независимой во всех своих суждениях, безмятежно свободной от всевозможных иллюзий, возникающих у молодых людей от неопытности. Словом, мнила себя зрелым философом в обличье юной девушки».

А потом она все же оказалась в его объятиях, и страсть захлестнула их с головой. После этого она лежала в его объятиях, совершенно счастливая, не ощущая необходимости ни в чем, кроме его присутствия. Он что-то говорил, а она чувствовала, что это начало чего-то чудесного в полном смысле этого слова.

Нет, тогда он не говорил, что любит ее — для этого было еще слишком рано. Он сказал это, но несколько недель спустя. И Франсуаза ему поверила.

До этого Пикассо был для нее великим художником, вызывающим всеобщее восхищение, но совершенно безликим. До этого он возбуждал у нее интерес, а теперь у нее пробудились чувства. Оказалось, что он и в отношениях способен отойти от всех стереотипов так же решительно, как и в искусстве.

А потом он вдруг сказал: «Мы не должны слишком часто видеться. Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не прикасайся к ним. Нельзя злоупотреблять тем, что должно принести свет в мою и твою жизнь. А все прочее в моей жизни обременяет меня и заслоняет свет. Наши же отношения видятся мне, как открывшееся окно. И я хочу, чтобы оно оставалось открытым. Мы будем видеться, но не слишком часто. Когда захочешь встретиться, позвони мне и скажи».

Пикассо собирался провести ближайшие несколько дней со своей дочерью Майей и ее матерью, Марией-Терезой Вальтер, жившими в квартире на бульваре Короля Генриха IV. Шел 1944 год, в том районе не утихали бои, и он волновался по поводу их безопасности.

Париж был полностью освобожден несколько дней спустя — 24 августа.

После этого Франсуаза Жило на несколько лет стала его новой музой. Он много рисовал ее и при этом почти каждый раз злился:

— Плохо. Никуда не годится.

И безжалостно рвал, рвал, рвал рисунки один за другим. А потом он вдруг сказал:

— Лучше попозируй мне обнаженной.

Когда она разделась, он поставил ее возле двери, очень прямо, с опущенными по бокам руками.

Франсуаза Жило вспоминает от этом:

«Если не считать солнечных лучей, падавших из высоких окон справа от меня, вся комната была залита тусклым, ровным светом, близким к полумраку. Пабло стоял с напряженным, сосредоточенным видом ярдах в трех-четырех и не сводил с меня глаз ни на секунду. Не касался бумаги, даже не держал в руках карандаша. Мне казалось, что я стою там очень долго. Наконец он сказал: “Понимаю, что нужно делать. Одевайся. Больше тебе позировать не понадобится”.

Оказалось, что простояла я чуть больше часа.

На другой день Пабло стал делать по памяти серию набросков меня в той позе. Еще сделал серию из одиннадцати литографий моей головы, на каждой поместил крохотную родинку под левым глазом и вытянул правую бровь в виде центрально-вершинного ударения.

В тот же день он начал писать мой портрет, который получил впоследствии название “Женщина-цветок”. Я спросила, не помешаю ли, если стану наблюдать за его работой».

Биограф Пикассо Карлос Рохас дает нам следующий психологический анализ происходившего:

«Франсуаза Жило стала прототипом “Женщины-цветка” на одной из его картин, юной любовницей, что отражало подсознательное стремление к инцесту с символической дочерью, образ которой так или иначе периодически вторгался в жизнь художника».