– Скажи ему, что я не желаю, чтобы мою каюту заливали волны, – потребовала Марго.
– Сегодня мы выходим в море, так что они по-любому не успеют ничего починить, – пояснил Лесли.
– Вот именно, – подхватил Ларри. – А мать, кажется, считает меня реинкарнацией Ноя.
– Тогда я им скажу, – воинственно заявила мать, пока мы поднимались по трапу.
Наверху нас встретил грек романтического вида с бархатистыми влажными глазами, как двое черных анютиных глазок, в мятом, некогда белом костюме, утратившем почти все пуговицы. Судя по вытертым эполетам, это был старший стюард, а его улыбчатые требования паспортов и билетов сопровождал такой запах чеснока, что мать отбросило к перилам и она напрочь забыла о заготовленном вопросе.
– Вы говорите по-английски? – спросила стюарда Марго, быстрее справившись с обонятельными проблемами.
– Немного, – ответил тот, вежливо кивая.
– Мне нужна сухость, – решительно заявила Марго. – Вода может испортить мою одежду.
– Как скажете, – ответил он. – Если вам моя жена, я вам давать жену.
– Нет-нет.
– В каждой каюте есть холодная и горячая вода, – с гордостью доложил он. – Еще есть ночной дансинг с водой и вином.
– Ларри, вместо того чтобы смеяться, лучше бы пришел нам на помощь, – сказала мать через прижатый к носу платок; запах был так силен, что казалось, будто над головой стюарда витает чесночное облако.
Ларри взял себя в руки и с помощью беглого греческого языка (стюард пришел в восторг) в два-три приема вытянул сведения, что пароход не тонет, что волны не заливают кабины и что капитан знает об инциденте, ибо является его виновником. Ларри поступил мудро, не сообщив матери последнего факта. Старший стюард со всей гостеприимностью и чесночным благоуханием сопроводил мать и Марго в их каюты, а мужчины, следуя его инструкциям, направились в бар.
Вид этого заведения привел нас в ступор. Чем-то оно напоминало отделанную красным деревом гостиную в каком-нибудь захудалом английском клубе. Пространство загромождали стулья и кушетки шоколадной кожи вперемежку с громоздкими столами из мореного дуба. Всюду были расставлены огромные медные индийские горшки с клочковатыми пыльными пальмами. Среди этого похоронного великолепия нашлось место для крошечного паркетного танцпола: с одной стороны бар с бодрящим ассортиментом выпивки, а с другой – маленькая приподнятая сцена, утопающая в настоящем пальмовом лесу. Здесь же затесались, как мушки в янтаре, три печальных музыканта в сюртуках, целлулоидного вида манишках и кушаках по моде девяностых годов прошлого века. Один играл на древнем пианино и тубе, второй, принимая профессиональные позы, – на скрипке, а третий сочетал барабаны и тромбон. Когда мы вошли, это невероятное трио исполняло «Розы Пикардии» в совершенно пустой комнате.
– Я этого не вынесу, – сказал Ларри. – Это не корабль, а плавающее кафе «Кадена» из Борнмута. Мы здесь сойдем с ума.
В ответ на эти слова оркестр перестал играть, а лицо их руководителя озарила приветственная златозубая улыбка. Он сделал знак коллегам, и все трое, широко улыбаясь, отвесили нам поклоны. Нам пришлось ответить им тем же, прежде чем направиться в бар. Теперь, когда появились слушатели, оркестр заиграл «Розы Пикардии» с особым рвением.
– Пожалуйста, – обратился Ларри к бармену, сморщенному человечку в грязном фартуке, – дайте мне узо в самом большом стакане, чтобы меня парализовало.
Похожее на грецкий орех лицо бармена просияло: иностранец не только говорил по-гречески, но еще и мог себе позволить большой стакан узо.
–
– С одним кусочком льда, – ответил Ларри и уточнил: – Чтобы у напитка слегка побелели щечки.
– Простите,
Ларри издал глубокий выстраданный вздох.
– Такое возможно только в Греции, – сказал он нам по-английски. – Кажется, что ты попал в мир Льюиса Кэрролла, а бармен – это переодетый Чеширский кот.
– С водой,
– Чуть-чуть, – ответил Ларри по-гречески.
Из здоровенной бутылки узо, прозрачного, как джин, бармен налил изрядную порцию, затем подошел к раковине и плеснул из крана тонкую струйку. Тотчас напиток принял вид разжиженного молока, и даже на расстоянии мы ощутили запах аниса.
– Крепкая штука, – сказал Лесли. – Повторим?
Я согласился. Нам тоже налили, и мы чокнулись.
– За «Марию Целесту»[9] и всех идиотов, готовых на ней плавать!
Ларри сделал изрядный глоток и тут же пустил фонтан, которому бы позавидовал умирающий кит. Прижавшись к стойке, Ларри сжал руками горло, на глаза навернулись слезы.
– А-а-а-а-а! – прорычал он. – Этот придурок плеснул туда кипяток!
Выросшие среди греков, мы успели привыкнуть к их странному поведению, но налить горячую воду в национальный напиток – это, пожалуй, уж слишком эксцентрично.
– Зачем вы налили в узо горячую воду? – воинственно спросил Лесли.
