Опять судьба свела с Брайтон-Бич и «третьей волной». Молодой худой очкарик лет тридцати, эмигрант по фамилии Герц, возвращался в сабвее домой. К нему пристали четыре черных подростка и стали требовать пять долларов. «Ах, вам пять долларов, — сказал Герц, улыбаясь. — Сейчас достану, минуточку…» Залез в карман, вытащил пистолет и положил всех четверых одного за другим. Правда, двое остались в живых. Начался суд, который всколыхнул всю страну. Впервые, пожалуй, за многие годы человек оказал открытое сопротивление грабителям. Лучшие адвокаты защищали Герца и его право на сопротивление. Дело дошло до Гранд-жюри — Верховного суда — и этот суд признал его виновным только в незаконном ношении оружия. Разрешение на хранение оружия дома он имел, но закон запрещает ношение даже зарегистрированного оружия или любых игрушечных моделей пистолетов на улицах Нью-Йорка. Короче, Герца отпустили под небольшой залог. Ему бы «лечь на дно», а он начал кампанию за вооруженное сопротивление грабителям. Сначала его поддержали, он стал национальным героем. Журнал «Тайм» и многие газеты печатали его портреты. Но вот начали появляться и другие заметки. То в одном, то в другом городе люди стали открывать огонь на улицах, в метро и автобусах по самым ничтожным поводам. И страна задумалась — прав ли был Герц, открыв беглый огонь в метро? А тут еще и национальные чувства. Черная община сочла решение Гранд-жюри антинегритянским. Таким же сочли его и многие белые. Когда я первый раз ехал в сабвее, еще не зная, кто такой Герц, в каждом вагоне подземки висели плакаты, на которых был нарисован человек в очках с дымящимся пистолетом, а под ним надпись: «Если бы Герц был черным, он давно бы сидел за решеткой!» Новые адвокаты взялись защищать оставшихся в живых черных подростков, подавших жалобу. И вот обнаружилось, что одного из погибших мальчиков Герц вначале ранил, стреляя в спину, а потом уже добил вторым выстрелом. И вся картина представилась в ином свете. Герцу снова предстоит встретиться с Гранд-жюри. И опять собирается с силами «третья волна», готовясь к борьбе с черными, которую она начала много лет назад, еще на берегу Брайтонского пляжа, и победила. Кстати, семья Питера поддерживает контакты с той парой из Бруклина, о которой я писал два года назад. Они тоже были на ужине. Толик получил-таки диплом дантиста и теперь имеет лицензию для самостоятельной работы в штате Нью-Йорк. У него уже есть кабинетик в доме, который когда-то целиком занимал «фут-доктор».
— Но я по-прежнему работаю шестьдесят пять часов в неделю и сегодняшнее посещение прогулочной палубы этого пляжа — первое для меня с тех пор, как мы были с тобой здесь в ноябре восемьдесят второго года, — сказал он на другой день, когда мы встретились всей компанией на берегу этого странного пляжа. — Но ничего, я выстою. Я понял теперь, почему Америка пускает эмигрантов. Потому что никто, никто не вкалывает так, как мы, — неважно, евреи, русские, вьетнамцы или кампучийцы. Американцы нам не конкуренты. Ты же видел — они любят пожить легко… Потому что у них есть что-то в запасе, а мы начинаем с нуля. Сначала торговля сосисками, потом таксист, и только потом — работа по специальности.
— Если можете — приезжайте в 12.30 и позвоните мне снизу, я скажу охране, чтобы пропустили.
— А где вы находитесь? — спрашиваю.
— На 42-й улице, на Таймс-сквер, совсем рядом. Дело в том, что площадь эта называется по имени газеты. Я ведь работаю в «Нью-Йорк Таймс».
Зашел к Стену Джекобу и его начальнику сказать, что уезжаю на свидание с Салливаном. Оказывается, имя Салливана всем известно. Посоветовали надеть пиджак и галстук (ведь мы тут ходим чуть ли не в майках). Пока сходил домой переоделся, пока отнес для анализа образцы льда специалисту по микроорганизмам, подошло время отъезда.
