– Да, я продам, непременно продам! – проговорила Сашенька с обиженным чувством.
– Продавайте! Дедушка-то заплатил всего две тысячи за него, за новый!.. Пять тысяч дает! Да уж вы не мешайтесь, оставайтесь здесь: шесть возьму!..
– Продавай! Я не хочу в нем жить, – проговорила со слезами на глазах Сашенька.
– Пять тысяч капитал, а мы квартерку найдем рубликов за двести, так без хлопот будет.
И няня вышла к покупщику.
– Пять тысяч не деньги, любезный, – сказала она ему, – барышня и не подумает отдать за эту цену… Шесть, если хочешь.
– Как можно! Да уже так, дом-то мне понадобился: двести набавлю.
– И не говори!
– Пять тысяч пятьсот угодно? А нет, так просим прощенья, – сказал мещанин, обращаясь к двери.
– Ну погоди, спрошу барышню.
Дело уже было решено, дом продан, задаток взят, пришел Порфирий.
– Здравствуйте, – проговорил он тихо, как виноватый, подходя к Сашеньке.
– Здравствуйте, – отвечала она ему, не поднимая глаз.
– Ты на меня сердишься, Сашенька, – сказал Порфирий после долгого молчания.
– Сержусь, – отвечала Сашенька.
– За что ж?
– Я вас просила, вы не послушались, вы продали свой дом.
– Он очень стар: на него на починку надо было издержать, Семен говорит, тысячу рублей… – начал Порфирий в оправдание себя. – Я и нянюшке говорил, и она советовала мне продать, а жить в вашем…
– А я по совету нянюшки продала свой, – сказала Сашенька.
– Продали!
– Продала.
– Ну если так… – проговорил Порфирий.
– Куда вы?
– Мне надо идти нанимать квартиру, – отвечал он и бросился вон.
– Порфирий! – хотела вскрикнуть Сашенька, но голос ее замер.
Покупщик двух домов распорядился умнее Порфирия и Сашеньки: соединил оба дома пристройкой, подвел под одну крышу, и вот не прошло месяца, из двух старых домиков вышел один новый, превеселенький дом: обшит тесом, выкрашен серенькой краской, ставни зеленые, на воротах: «дом мещанки такой-то», «свободен от постоя» – и в дополнение: «продается и внаймы отдается».
Один бедный чиновник, но у которого была богатая молодая жена, тотчас же купил его на имя жены и переехал в него жить. Но в доме нет житья.
Покуда домики были врозь, все было в них, по обычаю, мирно и тихо и на чердаке, и на потолке, и за печками, и в подполье; ни стены не трещали, ни мебель не лопалась, ни мыши не возились. Но едва домики соединились в один, только что чиновник с чиновницей переехали и, налюбовавшись на свое новоселье, легли опочивать, рассуждая друг с другом, что необыкновенно как дешево, за двадцать за пять тысяч купили новый дом, с иголочки, вдруг слышат в самую полночь: поднялись грохот, треск, стук, страшная возня в земле, по потолку точно громовые тучи ходят то в одну сторону дома, то в другую.
Молодые супруги перебудили людей.
– Э-эх, почивали бы лучше в полночь-то, так и не слыхали бы ничего, – сказала кухарка, которая всегда крепко спала в законный час, а во время дня только дремала.
Но старик-дворник, выслушав рассказ господ, качнул головой и решил, что дело худо: верно, домовому не понравились жильцы!
– Ах ты, старая баба! – сказала кухарка.
– Я ни за что не останусь здесь жить! – вскричала перепуганная молодая хозяйка. – Ни за что!
И на другой же день муж ее выставил на воротах: «отдается внаем» – и тотчас по требованию жены должен был нанять квартиру и переехать.
Вскоре один барин, проезжая мимо, остановился, прочел: «Продается и внаймы отдается, о цене спросить у дворника», – осмотрел дом и решил нанять.
– Так ты сходи же к хозяину, узнай о последней цене, – сказал он, давая дворнику на водку. – Ввечеру я заеду.
– Слушаю, слушаю, – отвечал дворник.
Ввечеру он опять приехал.
Это был Павел Воинович[162].
– Ну что?
– Да что, – отвечал дворник, который успел уже клюкнуть на данные ему деньги и не мог ничего таить на душе. – Я вот что вам доложу, дом славный, нечего сказать… славный дом…
– Да что?
– А вот что: кто трусливого десятка, тому не приходится здесь жить.
– Отчего?
– Отчего? А вот отчего: я по совести скажу… тут водятся домовые.
– Э?
– Право, ей-богу! По ночам покою нет.
– А днем? – спросил Павел Воинович.
– Днем что, днем ничего, только по ночам.
– Так это и прекрасно, – сказал барин, – я не сплю по ночам, а сплю днем, так ни я домовых, ни домовые не будут меня беспокоить.
– Э? Разве? Да оно и правда, что у господ-то все так… Ну если так, так что ж, с Богом… другой похулки на дом нельзя дать… хоть у самого хозяина спросите, он сам то же скажет.
Таким образом, несмотря на предостережение дворника, барин нанял дом, переехал. На первый же день новоселья пригласил он пять-шесть человек добрых приятелей к обеду и в ожидании гостей, похаживая себе с трубкой в руках и в халате и в туфлях, посматривал, так ли накрывают люди на стол, полон ли погребок, во льду ли шампанское, греется ли лафит[163], все ли в порядке. Гости-приятели съехались. Обед на славу, вино как слеза.
Присутствовавший тут же поэт, подняв бокал, возгласил:
