Тысяцкий бросил на вежливого новгородца зверский взгляд и переступил с ноги на ногу. Под его грузным телом жалобно скрипнули половицы, и князь Андрей, наконец, соизволил поднять голову.
– Гости у нас, – негромко сказал он боярам.
– Это у нас гости, нежданные и незваные, – ощерился в его сторону Вышата. – Но мы от них лица не воротим и в княжьи палаты зовем. Не за войной ли приехали, суздальцы?
– Проездом мы, – спокойно отозвался Андрей. – В Константинополь путь держим. Решили поклониться святым местам и поставить свечки в Святой Софии за упокой души невинно убиенного князя Игоря Олеговича.
– Грехов много накопил, князь?
– Поменьше чем ты, Вышата, – сокрушенно вздохнул Андрей, – но до ангельского чина мне действительно далеко. Посланец из Византии с нами – боярин Филипп. Он привез письмо Изяславу от членов императорского синклита. Коли у князя Киевского есть охота перемолвиться словом со знающим человеком, то веди боярина в Детинец, а мы здесь переждем.
– С огнем играешь, Андрей Юрьевич, – прохрипел Вышата. – Быть в городе и великому князю не поклонится – это вызов всему Киеву и всей Русской земле.
– Не пугай, боярин, – негромко попросил Лют. – Сын князя Суздальского сам решает, кому кланяться, а кому нет.
Вышата потоптался на месте, подыскивая слова для достойного ответа, но так и не нашел, что сказать.
– Ну, пойдем, что ли, византиец, – наконец произнес он, с трудом пересиливая злобу, – коли у тебя к великому князю дело есть.
Мечники во дворе перешептывались. Судя по всему, киевляне не ждали отказа от заезжего князя и теперь рядили между собой, к чему бы такая суздальская спесь. На Филиппа гриди посматривали с интересом, с первого взгляда определив в нем заморскую птицу. Что, впрочем, нетрудно оказалось сделать, ибо Филипп успел переодеться в отороченный мехом пелиссон, дабы не уронить себя в глазах великого князя. Летняя жара уже спала, и Лузарш не испытывал неудобств в своем шитом золотой нитью одеянии.
– Прямо не византиец, а райская птица, – хмыкнул ему в спину один из мечников, вызвав смех у своих товарищей.
Тысяцкий погрозил шутникам кулаком, после чего гриди разом притихли. Филипп легко сел в седло и выехал со двора вслед за Вышатой. До Детинца от усадьбы Еловита было никак не более двух верст, но ехать пришлось довольно долго из-за толкотни на улицах. Мечники хоть и поругивали киевлян, но плети в ход не пускали, опасаясь, видимо, нешуточного отпора. Мостовые киевские были чуть пошире новгородских, но и здесь четыре всадника с трудом помещались в ряд. Вблизи Детинец оказался куда больше и величественнее, чем издали. Он занимал всю вершину пологого холма и представлял собой, по сути, город в городе, где число жителей наверняка считалось на тысячи, а не на сотни. Ворота цитадели были распахнуты настежь – въезжай всяк, кто пожелает, но особой толкотни здесь не наблюдалось. Улицы Горы в отличие от улиц Подола были вымощены камнем, а не деревом, что сразу же отметил Филипп.
– С Горы Киев начинается, ей же он и заканчивается, – надменно произнес Вышата, заметивший интерес гостя. – Здесь живет вся старшина Русской земли. Здесь благородные роды строили свои терема, еще когда о Рюриках не было и помину. А ныне на Горе тех боярских и купеческих палат более сотни. Это не считая храмов, а также княжеского и митрополичьего дворов.
Двор митрополита был обнесен каменной стеной, двор княжеский – деревянной. Последний был настолько велик, что занимал едва ли не десятую часть холма, именуемого Горою. Сам великий князь жил в каменном дворце, выстроенном, скорее всего, византийскими мастерами. Во всяком случае, он чем-то напомнил Филиппу дворец протоспафария Константина, в котором ему не раз приходилось бывать. Кроме дворца в княжеской усадьбе было еще множество построек, частью каменных, частью деревянных, предназначенных, видимо, для мечников, прислуги и хозяйственных нужд. Княжеская челядь щеголяла в шелковых рубахах разных цветов, подпоясанных шнурами с кистями и в желтых сапогах. Гриди все как на подбор были в свитах из зеленого и синего сукна, перехваченных парчовыми поясами. Почти у всех на перевязях висели мечи в богато отделанных ножнах. Однако кольчуги и панцири были только на тех, кто стоял на страже.
На Филиппа обратили внимание, но особенного переполоха его появление во дворе не вызвало. Судя по всему, чужеземцы не были редкостью ни в Киеве, ни в княжьих палатах. Полдесятка одетых в парчовые свиты бояр стояли на галерее, спускающейся во двор, и о чем-то негромко переговаривались. Завидев гостя, сопровождаемого Вышатой, они расступились, а один даже не удержался от вопроса тысяцкому:
– А что же суздальцы?
– Не пожелал князь Андрей приветствовать двоюродного брата, – зло бросил Вышата. – Гордость заела сынка Долгорукого.
– Пусть покуражится, – заметил один из бояр. – Время терпит.
