Но ответ на вопрос, что же мне делать дальше, упрямо не желает находиться. Первым делом я должна рассказать обо всем Патрику, но я пока не готова, да и не знаю как. Не сообщать же такую важную весть по электронной почте. Но и лично я не могу этого сделать, когда он в Канаде, а я – здесь.
Возможно, мне следует принять решение самой, не беря Патрика во внимание. В конце концов, это мое тело и мое будущее…
Нет. Я должна хотя бы попытаться ему сообщить. Это и его ребенок тоже.
Я направляюсь в лабораторию, потому что не хочу сейчас оставаться одна. Майк клеит этикетку на емкость, содержащую образцы, изъятые, с большой долей вероятности, из желудка мертвого пингвина. Он осторожно помещает сосуд в лоток, рядом с другими ему подобными, прежде чем поднять на меня глаза.
– Я могу тебе чем-то помочь? – спрашивает он, будто я покупательница, только что заглянувшая в его магазин.
– Это вряд ли, – мрачно вздыхаю я.
– У тебя все в порядке?
– Да, в полном. –
В помещении царит безупречная чистота и порядок. Майк очень ответственно подходит к лабораторной работе. Он забирает лоток с образцами со стола и прячет в морозильную камеру. Мы разморозим их и детально изучим позже в течение года, когда немного схлынут дела… если к этому времени тут еще кто-то останется. Меня-то уж точно не будет. Я не застану смену времен года, не увижу ни тихого волшебства зимы, ни юного солнца, постепенно поднимающегося над ледниками, ни радостного возвращения пингвинов. Меня окатывает волной грусти.
– Если тебе больше нечем заняться, ты могла бы принести мне кофе, вместо того, чтобы стоять в дверях, как истукан, – говорит Майк.
Я прихожу в себя.
– Хорошо. Сейчас принесу.
В кухне уютнее, чем в лаборатории, и я только рада занять руки работой, для которой не нужно напрягать мозг. Включаю чайник, снимаю с крючка кружку, достаю с полки банку растворимого кофе, засыпаю одну ложку с горкой и жду, пока закипит вода.
Когда Дитрих вернется, придется поставить их с Майком в известность. Раньше мы еще на что-то надеялись, но, похоже, программа по изучению пингвинов острова Медальон действительно подходит к концу. Мое сердце разрывается за них обоих. Уверена, что хотя бы Дитрих сумеет найти себе занятие по душе – возможно, отправится в тур по австрийским университетам с лекциями о пингвинах. Но Майк? Продолжит ли он работать на благо сохранения птиц где-нибудь в другом месте? Или вернется в Челтнем к Шарлотте?
Сообщить остальным тоже будет непросто. Родители не будут знать, ликовать им или горевать. Они, конечно, порадуются возвращению паршивой овцы в родное стойло, но… едва ли перспектива появления на свет паршивого ягненка покажется им такой же лучезарной. Ах, как бы они хотели, чтобы я «остепенилась», но в их понимании это означало бы устроиться на офисную работу, взять ипотеку и найти мужчину, который оставит свой автограф в свидетельстве о браке. И все это, опять же, в их представлении, должно произойти прежде, чем какой-то ребенок столь бесцеремонно заявит о своем присутствии в моей жизни.
Я закрываю глаза и пытаюсь представить свою жизнь в Великобритании с маленьким ребенком. Работу в сфере экологии, тем более совместимую с образом жизни матери-одиночки, найти трудно, а значит, я буду вынуждена годами сидеть без дела, полагаясь на пособие по безработице. Я буду жить в муниципальной квартире с картонными стенами и подержанным диваном, который мне совсем не нравится. Рядом с моей кроватью будет стоять детская колыбель, в которой по ночам будет плакать мой ребенок. Жизнь превратиться в череду кормления грудью, смены подгузников, натягивания распашонок и вязаных свитеров на маленький теплый комочек, исторгающий фекалии, отрыжку и сопли. Если повезет, родители будут время от времени навещать меня и нянчиться с малышом, непроизвольно выражая свое осуждение, хотя и будут стараться это скрывать.
Патрик, когда узнает, может захотеть, а может и не захотеть иметь с ребенком ничего общего. Это загадка для меня. Я по-прежнему ужасно скучаю по нему, и мне жаль его, ведь я понимаю, что ему сейчас тоже непросто… но когда я думаю о том, как он нас бросил, я категорически не хочу его видеть, никогда. Все это очень запутанно.
Чайник начинает свистеть и, достигнув пика крещендо, выключается. Я наливаю воду в кружку и добавляю совсем чуть-чуть молока, оставляя кофе практически черным, но не совсем, – как любит Майк. Погруженная в свои мысли, я несу кофе в лабораторию и ставлю на стол.
– Не туда же! – восклицает Майк.
Я поставила кружку слишком близко к распечаткам с данными, которые рискуют быть испорченными, если опрокинуть на них жидкость.
– Мог бы просто сказать спасибо, – говорю я ему.
– Спасибо, – отзывается он быстро, но ворчливо.
– Не за что.
Я умею быть милой, но сейчас мне этого совсем не хочется.
