Станут священны мильонам людей.
«Молчать!» - кричали нам в дверь и со двора. Но поляк-великан не покидал своего поста, и песня лилась, сотрясая стены тюрьмы:
На бой кровавый,
Святой и правый
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!
И пока песня не была допета, вражья свора не могла к нам ворваться.
Обе песни - «Смело, товарищи, в ногу» и «Вихри враждебные» (иначе «Варшавянка») - нравились Владимиру Ильичу своим боевым духом. Он высоко ценил бодрость и силу революционной песни. Когда один из его соратников, Ольминский, добавил к заунывной «Дубинушке» строфу: Новых песен я жду от родной стороны, Но без горестных слёз, без рыданий, Чтоб они, пролетарского гнева полны, Зазвучали б призывом к восстанью, - Владимир Ильич, по свидетельству старой большевички М. М. Эссен, сказал:
- Из всей «Дубинушки» нужно бы оставить только эти строчки.
В Вышнем Волочке было несколько текстильных фабрик: кроме нашей, Рябушинской, ещё в Солдатской и в Ямской слободах. Отец мой и мать работали на Рябушинской. Жили мы в казармах при фабрике, вся семья в одной каморке, а было нас четырнадцать человек.
Вскоре, впрочем, вашей семьи поубавилось. За короткий срок мы схоронили отца, восемь братьев и двух сестёр. Все умерли от туберкулёза, или, как говорили тогда, от чахотки.
А что удивительного? Работаешь с малолетства по четырнадцати, а то и по восемнадцати часов, пища - хлеб да квас, теснота, холод. Как тут не зачахнуть?
Такая от всего этого тоска брала, такая злоба!… Уйдём, бывало, в лес и запоём там нашу, ткацкую. Грустная была песня:
Грохот стоит, духота нестерпимая,
Доля ткача нелегка…
Наступил 1905 год. Волнения пошли по России. Слышим, то здесь, то там рабочие бастуют. А у нас всё то же: увольнения, штрафы. Директор у нас был такой жестокий человек. Чуть что: «Вон с фабрики! Получай расчёт!»
И вот рассчитал он таким манером обоих Павловых - мужа и жену. А у Павловых пять душ детей - мал мала меньше.
Тут всё у нас и закипело. Первыми поднялись мюльщики. Работа у них опасная, горячая, на мюльных машинах всегда самый боевой народ. Они закричали:
- Бросай работу!
Мы остановили станки. Сначала в прядилке, где Павлов уволенный работал. Потом вместе со слесарями и токарями пошли в ткацкий цех… Оттуда всем народом к директору:
- Выходи!… Разговор есть!
Но разве будет он с нами разговаривать?!
- Что?! - кричит. - Бунтовать?! Сейчас вызову войска! Всех расстреляю! Расходись по домам, пока целы!
Стоим во дворе… Люди постарше, посмирней оробели:
- Может, и в самом деле лучше по домам, ребята?…
А молодые кричат:
- Не слушайте их!… Пошли в Солдатскую, станки остановим!… Груня, запевай!
- Отречёмся от старого мира,
Отряхнём его прах с наших ног, -
запела я.
Знала я эту песню давно, во тут вдруг все слова её для меня прояснились, точно с глаз пелена спала. Вот он - старый мир: директор, увольнения, вечный голод. Эх, сжечь бы этот мир да развеять в прах!
Идём по лесу к Солдатской слободе, к таким же, как мы, ткачам. Идём, поём, и я всей душой понимаю песню. Пою: «Тебе отдых - одна лишь могила» - и вспоминаю сестру, которая в прошлом году умерла… «Весь свой век недоимку готовь» - это про нас, про наши штрафы…
А потом как грянем мы все хором:
Не довольно ли вечного горя?! Встанем, братья, повсюду зараз - От Днепра и до Белого моря, И Поволжье, и дальний Кавказ!
И в самом деле, вон сколько вас, рабочих! Если встанем все зараз, кто нас одолеет?
Так, с песней пришли мы в Солдатскую слободу, на фабрику, и там остановили станки. А оттуда двинулись дальше, к Ямской. Шли, смеялись, точно заново жить начали. Если бы стрелять в вас стали, мы бы не остановились тогда. Песня звала вас на борьбу:
Вставай, подымайся, рабочий народ!
Иди на врага, люд голодный!
Раздайся, клич мести народной!
Вперёд! Вперёд! Вперёд! Вперёд!
Вперёд!
Никогда не забыть мне, как пели мы эту песню, ведь тогда, в пятом году, впервые мы, рабочие, ощутили свою силу.
Семнадцатыи год… На фронте, в окопах - немецкие рабочие и крестьяне, пригнанные на фронт императором Вильгельмом. Напротив них русские солдаты, тоже пришедшие сюда не по своей воле. И немецких и русских солдат дома ждут голодные семьи, невспаханная земля… Кому нужна эта бойня?…
И вот из русских окопов раздаётся песня. Сначала она звучит негромко, постепенно звуки её становятся увереннее:
Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов…
Внезапно к поющим присоединяются голоса из немецких окопов:
…С Интернационалом
Воспрянет род людской.
Поёт многоголосый хор на русском и на немецком языках. И вот солдаты, немецкие и русские, выскакивают из окопов, обнимаются, целуются…
Писатель Фурманов рассказывает, как в годы гражданской войны чапаевцы, приблизившись к отрядам Колчака, запели «Интернационал»: «Повидимому, странное чувство испытывали колчаковские солдаты - они не стреляли».
