И вот однажды, когда выехали на соколиную охоту и были уже далеко от татарского стана, Григорий Настасьин стал умолять Невского бежать из Орды. - Александр Ярославич! - взмолился он и голосом и взором, полным слёз. - Погубят они тебя здесь!… Беги!… Коней у нас много. Кони сильные. Пока татары хватятся нас, мы уж далеко будем. Ведь:тебя же и народ весь заждался!… Бежать надо, Александр Ярославич, бежать!
- Замолчи! - пылая гневом, закричал на него Александр и резко остановил коня. Остановился и Настасьин. Они были вдвоём с князем: свита ехала в отдалении. - И никогда не смей оскорблять и гневить меня такими речами, - продолжал Невский. - Чтобы я бежал? Да они и преследовать меня не станут, татары! Они только этого и ждут. Ещё след коня моего не остынет, а уж триста тысяч этих дьяволов снова начнут резню на Владимирщине. Нет, наводить поганых на землю русскую, на народ свой не стану!… Да что я с тобой говорю про это! - всё ещё гневно воскликнул князь. - Не твоего ума дело!… Знай своё. Ты врач, ну и врачуй!
Но юношу не запугал гнев князя. Настасьин обуреваем был страшными подозрениями: он, как врач, стал замечать в лице Александра Ярославича признаки, по которым заподозрил, что татары медленно отравляют его.
- Прости, государь! - возразил Настасьин. - Потому и осмелился заговорить с тобой, что ведь врач я… Знал заранее, что огневаешься, но я должен сказать тебе.
Невский пристально глянул на своего лейб-медика, на друга души своей…
- Что худого случилось? Говори!
- Помнишь, государь, - начал Настасьин, - как-то я сказал тебе, что у тебя под глазами опух стал делаться?…
- Помню, помню… Так ведь и прошло всё: попил твоих травок каких-то… и как рукой сняло… Должно быть, поясницу простудил на ветру: эти кибитки ихние проклятые!…
- Нет, государь, то не простуда была - яд они начали подсыпать тебе в пищу… - тихо проговорил Настасьин.
Александр Ярославич вздрогнул. Нахмурился. А затем сказал спокойно и презрительно:
- Весьма возможно. Это у них, у татар, в ходу. Ведь знаешь сам: родителя моего покойного зельем опоили в Большой Орде… Теперь за меня принялись… А ведь и как тут убережёшься? Кумысничать-то с ними то и дело приходится… - продолжал Александр. - То у князя Егу, то у князя Чухурху, - у того, у другого: без этого в Орде русскому князю нельзя и дня прожить!…
- Ну вот, Александр Ярославич!… - удручённым голосом произнёс Настасьин.
Оба задумались. - Ну, а что делать будем, Григорий? - спросил Невский.
- Государь, ты должен дать мне обещание, - умоляюще произнёс Настасьин, - что ежедневно и утром и на ночь будешь принимать из моих рук противоядие. Оно, - пояснил Григорий, - способно поглотить и уничтожить многие яды!…
Затем условились, что если Александра Ярославича позовут на пир к кому-либо из татарских вельмож и неминуемо придётся поехать к ним, то чтобы всякий раз перед выездом князь принимал из рук своего врача чёрный предохранительный порошок и выпивал болтушку из сырого яичного белка.
С тех пор такой обычай и утвердился между ними…
- А похоже, друг Настасьин, что ты угольком меня угощаешь? - благосклонно сказал однажды Невский, рассматривая разболтанный в кубке чёрный порошок.
И это почему-то вдруг разобидело юношу.
- Государь, - отвечал он важно и гордо, - уж в моём-то деле дозволь мне…
Он не договорил. Невский рассмеялся.
- Полно, полно, Гриша! - сказал он ему, ласково кладя руку на плечо. - Я тобою, лекарем моим, свыше всякой меры доволен! Ты воистину у меня Гиппократ!
Однако в какой мере доволен был своим врачом великий князь владимирский, в той же мере злился и гневался на своего медика хан Золотой Орды Берке.
Личным врачом хана Берке был старик из племени тангутов. О нём ходили легенды. Рассказывали, что старик знает целебные и ядовитые свойства всех трав и минералов. Говорили, что ещё сам Чингисхан некогда, после победы над тангутами, отнял этого лейб-медика у тангутского царя и за это отказался от всякой другой дани с побеждённых. Потом от Чингисхана этот придворный лекарь перешёл по наследству к его любимому внуку - к Батыю, а уж после кончины Батыя - к Берке. Берке не расставался даже и в походах со своим лейб-медиком. Но ценил он в нём вовсе не лекаря, а отравителя.
Когда Берке хотел, не прибегая к явному убийству, убрать опасного врага или кого-либо из знатных, кто подвергся ханской опале, он отдавал тайное повеление старому тангуту - и ханский приговор совершался.
У этого тангута были яды, которыми он мог умертвить свою жертву на любой день - и через неделю, и через две, и даже через полгода: как только повелит хан.
И вот впервые старый отравитель обманул доверие Берке - впервые замедленная отрава не действовала на того, над кем прозвучал тайный приговор хана!…
Наедине, в спальном шатре своём, разъярённый Берке схватил своего лекаря за его длинную острую бородёнку и рванул ее.
