Погода установилась самая подходящая для похода: ясная, тихая и морозная. Шли по левому берегу реки Уналаклик, тундрой снег оказался «крепко убитым», но собаки идти ленились и за день прошли не более семи миль. И всё оттого, что на пути не раз встречались глубокие овраги, по дну которых петляли горные речки. И приходилось останавливаться, выпрягать собак, переносить на руках нарты через реку, потом снова впрягать собак.
Ночевали у реки, в туземном жиле, которое русские называли Игудовским — «по имени Игудока, одного из главнейших торговцев племени улукагмютов». Этим маршрутом три года назад шел и Глазунов, но составленный им журнал по каким-то причинам в Новоархангельском архиве не сохранился. Однако спутники Глазунова рассказывали лейтенанту, что путь этот невероятно труден — он проходил по горам, нарты им приходилось спускать на потягах — ременной упряжи. Поделились с ним и своими подозрениями относительно туземцев: якобы проводники — улукагмюты могли намеренно вести их таким тяжелым маршрутом, чтобы навсегда отвадить белых людей от попыток проникнуть в верховья Квикпака.
Цель экспедиции Загоскина многим туземцам была не ясна, и лейтенант старательно ее скрывал, чтобы не возбудить подозрений у сметливых и коварных улукагмютов. Обычно он говорил через толмачей, что «русский тойон идет дарить тех, которые продают бобров его землякам». Это им было понятно, тем более что лейтенант щедро подкреплял свои объяснения подарками. Нанятые Загоскиным в Уналаклике туземцы не бывали на Квихпаке, и староста дорогой признался: два года назад он проходил этим переносом, но путь помнит «некрепко». Как бы то ни было, переход через Куиххоглюк считался на тот момент кратчайшим, и Загоскин решился идти. Обнадежил и толмач Григорий Курочкин — он обещал найти знающих попутчиков и советовал взять с собой туземца из жила.
Чтобы не заблудиться, решили придерживаться левого берега реки. Шли по компасу на северо-восток, через широкие овраги; даже засыпанные снегом, они оказались так глубоки, что приходилось мостить переправу. И все же в первый день нового, 1843 года прошли целых девять миль.
К вечеру послали двух туземцев на ближайшее жило дать знать о своем приходе. 2 января к полудню на место привала явилось все население — 18 человек обоего пола — «для расторжек», то есть меновой торговли. Сначала, по местным обычаям, дарили друг другу подарки, затем открылся базар. Загоскин купил мороженых сигов, гольцов, толкуши всех видов — мясные, рыбные и ягодные, юколу для собак. Прикупил еще парку для себя потеплее — в своей он промерзал на ночлегах, поменял лапки для всей команды на более удобные.
За торговлей подошло время обеда, и хозяева не могли не угостить гостей любимым лакомством туземцев — чаем с сахаром и сухарями. Компания для чайных церемоний средств не выделяла, угощали из личных припасов — «для соблюдения приязни туземцев». Загоскин не раз повторял: «Кто привязал его к себе ласковым обращением, открыл или показал употребление какой-нибудь вещи, полезной для домашнего быта, согрел, одел, накормил вовремя, при нужде, того он никогда не забудет, но не рассыплется в благодарностях, не скажет приветственных слов, потому что взаимная помощь считается у них делом обыкновенным». Он не забывал описывать и туземные привычки, не всегда понятные русским. Так, он заметил, что полученные подарки «туземец не считает ни во что: другое дело подарки после расторжек: тут он полагает, что выторговал вещь, которую получает в придачу». То есть туземцы тоже хотели считать себя ловкими коммерсантами.
Была у них еще одна особенность в ведении торговли. Если обмененная вещь оказывалась, по мнению покупателя, негодной или он просто был недоволен ею, то продавец был обязан принять ее обратно и вернуть полученный товар, даже если с момента покупки прошел год и более. Так что для торговли с ними нужно было запасаться терпением. Загоскин заметил, что туземцы никогда «скоро и легкомысленно не заключали своих торгов».
Гости пробыли у них до вечера — женщины при свете пламени чинили одежду и обувь команды Загоскина, младенцы грелись в парках за спинами матерей в специально скроенных для них карманах, дети постарше играли полученными в подарок колокольчиками. Мужчины курили трубки у костра и наблюдали диковинные явления, которые им демонстрировал лейтенант, — как «камфара горела в снегу, как компасная стрелка бегала за концом ножа». Все это давало пищу к размышлениям и долгим обсуждениям.
Загоскин не захотел уподобляться тем «белым людям», кто изображал компас и часы богами и духами, а себя их шаманами, ему претило пользоваться доверчивостью местных в корыстных целях. «Показывая часы, компасную стрелку, силу пороха и пр., я старался, сколько то было возможно, ознакомить туземцев с устройством и употреблением этих предметов, объясняя им, что все это есть дело хитрости человека и что сами они, если захотят, могут научиться делать то же».
