На рассвете за готовкой сестры услышали, как Канелло стучит Хрисафине, что-то ей кричит, и потом, глядь, они несутся куда-то с телегой, а Саломея все неправильно поняла: решила, что Канелло спасается бегством и даже бросает на произвол судьбы детей. Между тем снова появились немцы.
– И вот так из-за этого недоразумения судьба улыбнулась мне, и я познакомилась с мясником всей моей жизни, – сказала мне Саломея уже много лет спустя в Сфире округа Гревена, когда я была там в турне. Меня пригласили на обед: очень почетно жене мясника в провинциальном городке принимать у себя артистку. К тому же она хорошо ко мне относилась – еще с тех пор, когда была мадемуазель. После обеда и когда ее мясник снова спустился в магазин, она мне все это и рассказала за кофе с ку-рабье.
Тиритомбы ничего не знали о Маламасе и не поняли, почему убежали Канелло и Хрисафина. Услышали ночью выстрел, увидели на рассвете танки, и Саломея, конечно, вспомнила о своем преступлении. Она призналась, что убитая ею коза принадлежала Зарифеям, поставщикам и шпионам захватчиков. Тогда точно, сказал Тасос, облава из-за нас. Как нам теперь спастись? Бежать, высказала блестящую идею Андриана.
И ради спасения они решили отправиться в театральное турне.
Всю ночь они вместе складывали в подвале костюмы из труппы покойного, сворачивали декорации сицилийского дворца, нарисованного красками на холсте. А Саломея занималась приготовлением козы. Артисткой ни одна из них не была, Андриана была рождена для роли матери и супруги, и хоть она и участвовала во всех турне, ее дело было следить за кассой и заведовать маршрутами. В общем, какое там «турне»? Труппа бродячих актеров – вот чем владел покойный, как я узнала после войны в конфиденциальном порядке. Как-то так.
Исполнители, вот как назвала себя вся семья: Тасос, Марина и две сестры. О репертуаре позаботился Тасос − он открыл старый сундук, где Зомбакис, руководитель труппы, хранил пьесы. Одни были напечатаны, другие написаны карандашом. Все свалено в одну кучу. В спешке Тасос прикрепил финал одной пьесы к началу другой. К примеру, у «Тоски» был счастливый конец на мысе Малея. Им главное было избежать смерти, сдался им этот мыс, перво-наперво − их собственная жизнь, а потом уж искусство, ему ведь все нипочем, сказала мне Саломея за вторым курабье.
Ближе к полудню все погрузили в газген вместе с драгоценностями Саломеи, которая уезжала несказанно довольной, потому что во время сборов обнаружила кучу косметики.
И вот так мы увидели, как они поворачивают к мосту, точно повозка из ковбойского вестерна, за которой, однако, не последовали ни индейцы, ни немцы. Тиритомбы оказались очень щедрыми: оставили одну тарелку вареной козлятины у нас на окне и еще одну − на ступеньке у дома Канелло. Ее пятеро ребятишек умяли козленка прежде, чем мать успела вернуться с работы. Для меня их отъезд стал настоящим ударом, потому что Тасос пришел и попросил мою мать вернуть фустанеллу, подаренную тетушкой Андрианой.
Спустя шесть часов мы приехали в деревню Пелопион, сказала мне мадемуазель Саломея (сейчас это час езды). И та, что нынче уже была мадам, но все же Саломея, стерла с помады сахарную пудру от курабье. Спасены! Мы провели там три дня, чтобы все как следует устроить. Деревня была высоко над морем, и вся сплошь кишела партизанами, и, представь себе, высоченными! Мы прикинулись, будто нас преследуют оккупанты, что мы пострадали от немцев. А еще воспользовались именем тетушки Канелло, если ты ее помнишь. (Ты только послушай, помню ли я Канелло!) Ее знал каждый уважающий себя партизан. Нас укрыли в школе, мы составили программу и маршрут, получили рекомендательные письма для других захваченных партизанами деревень, и еще какую-то ценную информацию. А еще устроили пробы: мы немного ссорились из-за ролей, призналась мне Саломея (мы ели третье курабье под коньяк). Видишь ли, моя обожаемая сестра поручала все роли молодых девушек своей дочери, а я всегда играла взрослых женщин, уж не говоря о том, что однажды мне досталась роль мужчины, хотя это был барон, не помню, в какой пьесе, его звали Жавер. Хотя нет, Жавера я играла в другом произведении, в общем, ладно, возьми курабье.
Я взяла четвертое печенье, мою фигуру трудно чем-то испортить.
– Мы начали турне в деревне Пелопион на Пелопоннесе и закончили примерно через полтора года где-то между Эпиром и Румынией, или то была Югославия? Точно не скажу. Хорошие я делаю курабье, правда? Гастролируя один день по партизанским, другой по оккупированным областям, мы научились актерскому мастерству и вообще тому, как управлять труппой. И здесь в Сфире, в округе Гревена, я дезертировала. Мой мясник серьезно взял меня в оборот, и я сказала: милая моя Саломея, когда еще такое случится? И покорилась. Ты не знаешь, чего мне это стоило, – сказала она и запила курабье коньяком, думаю, это было уже пятое по счету. – Потому что дух сцены захватил меня больше всех остальных. Хотя, быть может, на мое же счастье, мне это только казалось.
