– Он сказал, что будет ждать тебя снаружи, – пропела она со своей извечной иронией в голосе. – У бедняги явно добрые намерения. Старик из провинции.
Я спокойно, никуда не торопясь, смыла макияж, это у меня такой стратегический приемчик, я всегда опаздываю, когда меня ждут, я даже на похороны мамы чуть было не опоздала − перепутала с представлением. И вот смыла я макияж, выхожу на улицу − ничего. Подшутила надо мной толстушка, подумала я про себя. И тут из-за ларька выходит пожилой мужчина. Одет с иголочки, но все равно как-то по-провинциальному.
– Ты Рубини? – спрашивает он меня.
Я не поверила своим ушам. Кто он такой и откуда знает мое прошлое? Я хорошенько присмотрелась. И тут я узнала его по свадебной фотографии: это был мой отец.
– Папа, как поживаете? – сказала я ему абсолютно равнодушно. Я не видела его сорок семь лет, с того самого момента, как мы попрощались на станции, когда он уезжал в Албанию вместе с двадцатью драхмами.
Первой моей мыслью было: Боже мой, что же теперь делать? Он жив. Плакала моя пенсия.
– Я уже давно слежу за тобой, – сказал он мне. – Я узнал, что ты играешь в театре, много лет назад увидел кое-какие твои фотографии в Арте, на улице у кафе.
– Как твоя мать?
– Умерла два года назад, – тотчас соврала я. Я не знала, что ему было нужно.
Он спросил меня и о мальчиках. Он не знал, что Сотирис сбежал из дома во время оккупации. Я рассказала ему об этом и о нашем Фанисе, что тот живет очень хорошо, но где именно − промолчала.
– Я узнал о тебе в Арте, уже много лет назад, увидел твою фотографию, – снова повторил он. – Я хотел приехать найти тебя, но все откладывал и откладывал, ждал, чтобы как-то совместить с работой. И вот сейчас у меня появились кое-какие дела в Афинах, и я решил приехать и познакомиться с тобой.
Ему больше нечего было мне сказать, и он снова начал историю про мою фотографию в Арте. Потом он позвал меня поесть в небольшую таверну, я согласилась, а то еще того и гляди напросится домой, но голову мою все занимала мысль о пенсии: ах, я ее теряю, пиши пропало, говорила я про себя.
За едой мы оба немного выпили и поговорили обо всем более подробно.
– Значит, твоя мать умерла, – произнес он. А я тайком стучу под столом по дереву и ем свои жареные баклажаны, хотя потом меня от них и мучают колики. – Она никогда мне не нравилась, бедняжка, – сказал он. – Пусть покоится с миром.
Я не рассказала ему о прошлом мамы, он рассказал мне о своем. Сказал, что в Албании выдержал только два с половиной месяца. И однажды ночью подумал: что я тут делаю, за что сражаюсь? Какая родина? Что дала мне родина? Мне давали кишки на промывку, да и их-то я получал не от родины.
– И вот так, – говорит он мне, – я и решил вернуться. Во время одной атаки я упал и прикинулся мертвым, меня бросили, а я пустился в обратный путь, никто мне не препятствовал, у них там война, вот о чем беспокоиться надо, а обо мне-то что, сказал я себе. В деревне Агрия, в провинции Арта, я остановился набраться сил, одна вдова с фермой наняла меня на работу, а потом сказала: коли не женат − моим будешь. Я прикинул и говорю себе: как мне теперь вернуться домой, еще столько же идти пешком, снова заниматься рубцами, вернуться к Асимине, которая никогда мне не нравилась, бедняжка, проделать такой путь и для чего? И я сказал вдове свое «да», у нас с ней двое детей. Я сказал ей не настоящее имя, Арнокурис[61] Диомидис, из Саранды, грек из Албании. Я прожил хорошую жизнь. Да и сейчас не жалуюсь.
Как только он рассказал мне все это, у меня как камень с души упал. Я даже почти пожалела, что сказала, что мама умерла.
– Отец, – говорю я ему, – в конечном счете у нас у всех все хорошо, у всей семьи. Наш Фанис ни в чем не нуждается, ты живешь припеваючи там в деревне. И у меня все хорошо. Мне дали пенсию из-за того, что ты погиб в бою. Поэтому больше не приходи. Раз у тебя все хорошо, что ты от меня хочешь?
– Рубини, дочь моя, мне от тебя ничего не нужно, – сказал он. – Я только из любопытства.
Бедняжка, я вся дрожала от страха – как он это воспримет? Чего хочет сейчас этот чужой человек, спрашивала я себя, пока он ел и смотрел на меня, когда я говорила. Я знала другого отца: двадцатипятилетнего юношу, который уезжал в Албанию с двадцатью драхмами, юношу, которым я так восхитилась, увидев обнаженным, когда он переодевался. А сейчас этот сидящий рядом мужчина был моим ровесником. Пока мы ели, я заставляла себя полюбить его как отца, почувствовать к нему хоть толику нежности. Но не могла. Куда больше меня волновала жизнь нашего кассира в театре.
И я сказала ему об этом. Он пообещал мне больше никогда не появляться в моей жизни. Ты права, сказал он. Ведь у нас у всех все хорошо.
Он угостил меня ужином, сам оплатил счет, мы попрощались в дверях таверны, и больше я никогда его не видела. Но страх все равно съедал меня изнутри.
