— Девять Вольных Городов были дочерьми Валирии, — рассказывал ей добрый человек, — Браавос же бастард, бежавший из дома. Мы народ полукровок, сыновья и дочери рабов, шлюх и воров. Наши предки прибыли в это убежище из полусотни стран, спасаясь от драконьих повелителей, их поработивших. С ними пришли полсотни богов, но был один Бог, общий для всех.
— Многоликий.
— У него много имен, — сказал добрый человек, — В Квохоре он Черный Козел, в Йи-Ти — Ночной Лев, в Вестеросе — Неведомый. Все люди рано или поздно склоняются перед ним, неважно, молились ли они ранее Семерым, Владыке Света, Лунной Матери, Утонувшему Богу или Великому Пастырю. Весь человеческий род принадлежит ему… если конечно где-то в мире нет бессмертных. Ты знаешь о таких людях, которые жили бы вечно?
— Нет, — ответила она. — Все люди смертны.
Прокрадываясь сквозь мрак обратно в храм на холме, Кошка всегда находила доброго человека ожидающим.
— Что ты знаешь, чего не знала, когда оставила нас? — неизменно спрашивал он.
— Я знаю, что кладет в свой соус для устриц Слепой Бекко, — отвечала она. — Я знаю, что актеры из «Голубого Фонаря» собираются ставить «Лорда Печального Образа», а лицедеи «Корабля» намереваются ответить «Семью Пьяными Гребцами». Я знаю, что книготорговец Лото Лорнелл спит в доме торгового головы Моредо Престайна, когда благородный торговец в отъезде, и убирается, когда «Мегера» возвращается домой.
— Полезно знать такие вещи. Кто ты?
— Никто.
— Ты лжешь, ты Кошка из Каналов. Я хорошо тебя знаю. Иди спать, дитя, утром тебя ждет служба.
— Все люди должны служить. — И она служила три дня из каждых тридцати. Когда умирала луна, она становилась никем, ничтожным слугой Многоликого в черно-белом одеянии. Она шла подле доброго человека в полумраке, наполненном благовониями, неся свой железный фонарь. Она омывала мертвецов, шарила в их одежде и считала их деньги. Иногда она помогала Умме готовить, нарезая грибы или очищая рыбу от костей. Но только тогда, когда умирала луна. В остальное время она была сироткой в стоптанных, чересчур больших сапогах и в коричневом плаще с рваными краями. Она кричала: «Мидии, моллюски, устрицы!», толкая свою тележку по Тряпичному порту.
Этой ночью месяц умрет, она точно знала это. Прошлой ночью от него остался всего лишь тоненький серпик. «Что ты знаешь, чего не знала, когда оставила нас?» — задаст свой вопрос добрый человек, как только увидит ее. —
Когда они вернулись, Кошка помогла сыновьям Браско разгрузить лодку. Браско с дочерьми разделили моллюсков по трем тележкам, переложив их слоями на подстилку из водорослей.
— Возвращайтесь, когда продадите все, — как всегда велел Браско девочкам, и они отправились в путь, криками завлекая покупателей. Бриа покатила тележку к Пурпурной Гавани, продавать улов браавосским морякам. Талия пытала удачу в узких улочках у Лунного Пруда или у храмов Острова Богов. Кошка направилась к Тряпичному Порту, как делала это девять дней из десяти.
Только коренным жителям дозволялось пользоваться Пурпурным Портом. Тем, кто жил в Затонувшем городе или вокруг Дворца Морского Владыки. Корабли из городов-сестер и остального мира довольствовались Тряпичным портом — гаванью беднее, разухабистее и грязнее, чем Пурпурный Порт. Она так же была и более шумной, поскольку на улицах и в переулках толпились моряки и торговцы из полусотни стран, смешиваясь с теми, кто наживался на них, продавая, обманывая или грабя. Кошке это место нравилось больше всех в Браавосе. Ей нравились шум и странные запахи, нравилось смотреть, какие корабли прибывают в порт или отчаливают с вечерним приливом. Ей также нравились моряки: горластые тирошцы с их рокочущими голосами и крашеными бородами, белокурые лиссенийцы, вечно пытающиеся сбить цену, приземистые волосатые моряки из порта Иббена, изрыгающие проклятия низкими скрежещущими голосами. Но ее любимцами были моряки с Летних Островов с их гладкой и темной, как древесина тика, кожей. Они носили плащи из красных, зеленых и желтых перьев, а их лебединые корабли с высокими мачтами и белоснежными парусами были великолепны.
