— С сегодняшней ночи ты болен, у изголовья, не отходя, сидит Настя. Тебя лежачего должны увидеть люди, твоя охрана, и позови Кастро, пусть он знает, что ты хворый, говори с ним без гонора. Все дела я беру на себя. Ты прав, билеты сдадим в кассу, чтобы все было официально, сам поедешь поездом, общим вагоном. Полковник, что был тут, мужик опытный, он наверняка первый рейс проводит, сам полетит вторым, чтобы иметь бойцов на глазах. Мне требуется с одним из них переговорить ночью. Из Москвы мне позвонишь, я тебе пару слов скажу, а теперь прими стакана два, выпей снотворного и отдыхай. Одежонку я тебе подберу, чтобы ты не светился, аки ярмарочный фонарь.
У Мефодия был свой верный человек, которого в давние времена старый вор спас от тягчайшего позора, какой творили в зоне. Свисток не то чтобы вечно помнил добро, но, человек бывалый, знал свое место среди воров, понимал: стоит Мефодию мигнуть, как его, Свистка, мигом зарежут. Потому на зов пахана Свисток прибыл немедля.
Мефодий не стал говорить о былом, лишь спросил:
— Юру Косача знаешь. Где он сейчас обитает, найдешь?
— Без вопросов, парень у Семенихи на чердаке обитает, старуха слепая, что старая сова ярким днем.
— Возьми его, скажи, у меня к нему базар есть, и волоки к себе. Я часа через два буду.
— Велика честь, такая мелочь куда скажешь пристебает.
— Тебе сказано, ты сделаешь и забудешь навеки. За мной не заржавеет, — сказал Мефодий.
— Как можно, нарисуем в лучшем виде, — ответил Свисток. — Значит, у меня два часа? — и убежал.
В условленное время Свисток встретил старого вора еще у оврага, метров за пятьсот от своего дома.
— Сидит ждет, дрожит, выпить хочет, только не смеет.
— Лады. Стой на шухере, я через час уйду, — сказал Мефодий.
Юрок, совсем не соответствовавший ласковому уменьшительному имени, был мужик плотный, длиннорукий, сильный, только не дал бог ему храбрости, и для выбранного дела он подходил мало.
Сидел за столом, потел, пил чай, стакан дребезжал о блюдце. Когда Мефодий вошел, Юрок вскочил и быстро заговорил:
— Зачем обеспокоились. Сапсан, я бы и сам хрусты принес. Чего я, малолетка, не понимаю, что такие деньжищи не для меня? — Он выложил завернутую в тряпицу пачку долларов.
Мефодий лишь глазом зыркнул, достал из-под куртки литровку самогона, круг колбасы, взял с серванта стаканы, один наполнил до краев, другой лишь наполовину, глянул на Юрка, кивнул:
— Пей, разрешаю.
Юрок едва край стакана не откусил, выпил, дрожь унял.
— Ты башку-то не потеряешь? — Мефодий сунул в сухие губы изгрызенный мундштук трубки.
— Как можно. Сапсан, не малое дитя, большое дело доверили, такие деньжищи отвалили.
— Тебе бы храбрости чуток, — молвил Мефодий.
— С детства маюсь, и в кого я таким бздуном уродился? — Юрок тяжко вздохнул: — Разреши, — и указал на бутылку.
— Смотри, у меня к тебе базар есть. Окосеешь — деньги заберу и тут закопаю. — Мефодий сам волновался, набил трубку.
— Понимаем, мне два стакана в самый раз будет. — Юрок налил, выпил, заел колбасой. — Говори, умру, но сделаю.
— В твоем деле самое простое — это умереть. Что плюнуть. Но я на тебя поставил, и Акула тоже. Чуешь?
Юрок напружинил грудь.
— Режьте, не подведу.
— Ты понимаешь, что вас обоих на верную смерть посылают? — спросил Мефодий.
— Допер уже, потому и дрожу. Таким малявкам огромадные деньги даже в гроб не кладут.
— Выполнишь, что я велю, — живым вернешься, и деньги твои никто не тронет, будешь жить спокойно. Это я тебе обещаю. Знаешь, вор в законе словами не бросается.
— Знаю. — Самогон уже достал парня, он осмелел. — Только, Сапсан, тебе не по чину со мной дело иметь. Извини.
— Так карта легла. В Москве вам велят кого-то замочить. Какого дня — не скажу, может, суток несколько обождать придется, но после вы долго не проживете.
— Это я уже скумекал, — ответил Юрок. — Откажешься — здесь замочат. Верняк. Куда деваться. Сапсан?
— Меня слушать. Вас встретят, доставят на хату и сразу повезут на место. Но дела раньше вечера не будет. Ты скажешь, мол, охота тебе Москву посмотреть, главную улицу увидеть. Тебе ответят, мол, после дела и посмотришь. А ты скажешь, после такого дела легко в ящик сыграть, и стой на своем. Скажи, что такова твоя последняя воля, а если нет, так ты в отказ идешь. Спорить с тобой не станут и повезут по Тверской.
— Я улицу Горького знаю, бывал, — с гордостью сказал Юрок.
— Молодец. Тогда ты и Центральный телеграф знаешь.
— А то? Я там раз с бабой встречался.
— Еще лучше. Скажешь, что хочешь матери пять тысяч послать.
— А коли не позволят? — спросил Юрок.
— А кто не позволит, ты тому в харю. У них тогда выбора не будет, разрешат. Но с тобой на телеграф пойдут двое, ты заранее на пачке “Беломора” — ты ведь его куришь? — напишешь адрес и время операции. Когда войдешь в зал, иди к окошкам, где написано “Прием переводов”. Увидишь высокого малого в темных очках, он будет деньги считать, толкнешь его и сунешь в карман куртки свой “Беломор”. Имей в другом кармане вторую пачку.
— Для хитрых, — усмехнулся Юрок. Мефодий посмотрел на него одобрительно.
— Цельная операция, — пробормотал Юрок.